Всё началось почти с шутки.

В конце декабря 1911 года компания художников, режиссёров и литераторов искала место, где можно было бы встречать Новый год. Согласно ставшей знаменитой легенде, Алексей Толстой сравнил их с бездомными собаками, которые бродят по Петербургу в поисках приюта.

Так появилось название:

«Бродячая собака».

И 31 декабря 1911 года в подвальном помещении дома на Михайловской площади, 5 — нынешней площади Искусств — открылось заведение, которому было отпущено всего несколько лет жизни.

Но каких лет.

Главным человеком здесь был Борис Пронин.

Не великий поэт.

Не знаменитый художник.

Не композитор.

Но человек редкого театрального таланта — умевший соединять других.

Пронин сделал из подвала не ресторан и даже не обычное кабаре.

Он придумал игру в отдельное государство художников.

Здесь были свои ритуалы.

Своя эмблема.

Своя огромная книга посетителей.

Свои шуточные ордена.

Свои правила.

Своя иерархия.

Пронин получил полушутливый титул Hund-Direktor — «собачий директор».

Интерьер создавали сами художники: Сергей Судейкин, Николай Сапунов, Николай Кульбин, Борис Григорьев, Владимир Белкин; марку «Собаки» рисовал Мстислав Добужинский.

Получалось нечто среднее между клубом, театром, квартирником, художественной лабораторией и ночным сумасшедшим домом.

И главное:

нормальная жизнь здесь начиналась после полуночи.

Театры заканчивали спектакли.

Художники покидали мастерские.

Актёры снимали грим.

И все ехали в подвал.

Один из современников вспоминал несколько низких комнат со сводами, духоту, табачный дым, ярко расписанные стены и людей, разговаривающих до утра.

Но существовало одно важное разделение.

Были «свои».

Художники.

Поэты.

Артисты.

Музыканты.

И были остальные.

Их презрительно называли:

«фармацевты».

Почему именно фармацевты — объясняли по-разному. Но смысл был понятен: приличные обеспеченные граждане, которые приходили посмотреть на богему, как посетители зоопарка.

Инженеры.

Врачи.

Чиновники.

Богатые купцы.

Люди с деньгами.

Богема демонстративно презирала их буржуазность — и одновременно была совершенно не против, чтобы именно эти люди оставляли в кассе деньги.

Игорь Северянин потом довольно ядовито высмеял эту двойную мораль: «фармацевтами» возмущались, но их рубли были очень даже нужны.

В этом вся «Бродячая собака».

Она была одновременно храмом искусства и клубом чудовищного снобизма.

Здесь объявляли смерть старой культуры — и внимательно следили, кто сел за соседний столик.

Презирали буржуа — и нуждались в их деньгах.

Говорили о свободной любви — и устраивали сцены ревности.

Отрицали славу — и отчаянно хотели стать знаменитыми.

КТО ЗДЕСЬ БЫЛ?

Список сегодня звучит неправдоподобно.

Анна Ахматова.

Николай Гумилёв.

Осип Мандельштам.

Михаил Кузмин.

Владимир Маяковский.

Велимир Хлебников.

Игорь Северянин.

Алексей Толстой.

Тамара Карсавина.

Всеволод Мейерхольд.

Артур Лурье.

Сергей Судейкин.

Ольга Глебова-Судейкина.

Николай Кульбин.

И многие другие.

Сегодня мы ставим этих людей на разные полки библиотек и музеев.

Тогда они буквально сидели друг напротив друга.

Можно было услышать новый стих Ахматовой — и через пять минут услышать, как кто-то над ним издевается.

Маяковский мог встать и атаковать зал.

Гумилёв — читать совершенно иначе.

Мандельштам — спорить.

Кузмин — играть.

Танцовщица — неожиданно выйти в центр тесного помещения.

Поэт — влюбиться.

Муж — приревновать.

Критик — написать разгромную заметку.

А утром все разъезжались по Петербургу и встречались снова следующей ночью.

И постепенно у завсегдатаев появилось почти коллективное безумие.

Один из мемуаристов вспоминал ощущение, что весь мир будто сосредоточился в «Собаке» и другой жизни просто не существует.

Вот это и было самым важным.

Не стихи.

Не вино.

Не знаменитые фамилии.

А ощущение, что несколько десятков молодых людей прямо сейчас создают новую культуру.

Им казалось, что это будет продолжаться всегда.

Они ошибались.

Очень скоро начнётся война.

Потом революция.

Одного расстреляют.

Другой умрёт в лагере.

Кто-то эмигрирует.

Кто-то покончит с собой.

Кто-то превратится в советского классика.

Ахматова переживёт почти всех.

Но зимой 1912 года они этого ещё не знают.

Они спускаются по лестнице в прокуренный подвал.

Заказывают кофе.

Спорят.

Влюбляются.

Читают стихи.

И совершенно серьёзно полагают, что мир наверху существует только для того, чтобы однажды узнать, что происходило здесь, внизу.

И, странным образом, оказались правы.