“Анна Ахматова. Биография”. Глава вторая. Первые стихи 1900-1904
Новый век начался для Анны Горенко в Царском Селе. Зиму 1900 года семья провела в доме Дауделя, на углу Средней и Леонтьевской улиц. Анне было одиннадцать лет. В доме болели корью, а возможно, и оспой. Детство вообще довольно рано приучало её к близости болезни и смерти: несколько лет назад умерла маленькая сестра Рика, потом бабушка, затем тяжело заболела сама Анна. Но именно в эти годы произошло событие совсем иного рода — она впервые написала стихотворение.
Позднее Ахматова вспоминала об этом без всякой сентиментальности: первое стихотворение, по её словам, было «чудовищным». Однако сам момент она помнила всю жизнь. Более того, отец ещё раньше почему-то называл дочь «декадентской поэтессой». Возможно, это была семейная шутка, но со временем она приобрела почти пророческий смысл.
В одиннадцать лет Анна впервые попыталась написать и собственную биографию. Когда она показала записи старшим, те удивились тому, насколько далеко уходила её память: девочка рассказывала о событиях такого раннего детства, которые обычно почти не сохраняются в сознании.
Эта необычайная способность помнить станет одной из главных особенностей Ахматовой. Через десятилетия она будет восстанавливать лица, комнаты, разговоры, интонации, платья, запахи, случайные фразы и целые исчезнувшие миры. Для неё прошлое никогда окончательно не уходило. Оно продолжало существовать рядом с настоящим.
Пока же её мир делился между Царским Селом и Крымом.
Весной 1901 года Анна окончила второй класс гимназии, а летом снова оказалась под Севастополем, на даче Тура. Именно здесь особенно проявлялся её характер. Царскосельская гимназистка превращалась у моря в ту самую «дикую девочку», о которой позднее будут рассказывать почти как о легенде.
Она ходила босиком и без шляпы, часами бродила одна, плавала далеко от берега, бросалась с лодки прямо в открытое море, купалась во время шторма и загорала так сильно, что потом сходила кожа. Всё это приводило в ужас благовоспитанных севастопольских барышень.
Анну это, по-видимому, мало беспокоило.
В ней очень рано появилась черта, которая останется с ней навсегда: почти физическое неприятие принуждения. Она плохо переносила необходимость быть такой, какой её хотели видеть окружающие. Позднее Валерия Срезневская скажет о подруге совершенно определённо: Аня не признавала никакого насилия над собой — ни физического, ни тем более психологического.
У моря эта внутренняя свобода становилась особенно заметной.
Возможно, поэтому Крым значил для Ахматовой гораздо больше, чем место летнего отдыха. Это было пространство, где она чувствовала себя самой собой. Здесь не требовалось соответствовать царскосельским правилам поведения. Можно было уходить далеко от дома, карабкаться по камням, плавать, смотреть на древние развалины Херсонеса и часами оставаться наедине с морем.
К тому времени Анна уже много читала. Если в семь лет она только научилась складывать буквы, а в восемь читала Тургенева, то теперь литература постепенно становилась её собственной территорией.
Но взрослые ещё пытались определить её жизнь по привычным правилам.
Летом 1902 года отец решил отдать тринадцатилетнюю Анну в Смольный институт благородных девиц. 7 августа Андрей Горенко подал прошение о приёме дочери, а 18 августа официально представил её в пятый класс Императорского воспитательного общества благородных девиц, соответствовавший четвёртому классу гимназии.
Смольный был одним из самых знаменитых женских учебных заведений России. Здесь всё строилось на порядке, дисциплине и строгом распорядке.
Для Анны Горенко это оказалось почти невозможной средой.
Через месяц, 18 сентября, мать подала прошение об увольнении дочери «вследствие изменившихся домашних обстоятельств». В официальных бумагах позднее будет сказано о болезни, препятствовавшей дальнейшему пребыванию в институте.
Сама Ахматова рассказывала другую историю.
В детстве она страдала сомнамбулизмом. Ночью могла встать и, не просыпаясь, отправиться на лунный свет. Отец находил её и приносил домой на руках. В Смольном она, по её рассказу, стала бродить во сне по коридорам, и оставлять её в институте оказалось невозможно.
Так попытка сделать из Анны Горенко образцовую воспитанницу Смольного закончилась почти сразу.
Она вернулась в привычную царскосельскую жизнь.
К тринадцати годам эта девочка уже очень мало походила на обычную гимназистку. По её собственному позднему признанию, она читала по-французски Бодлера, Верлена и «всех проклятых».
Это было уже настоящее литературное самообразование — не школьное и не вполне разрешённое взрослыми. Французские символисты открывали ей совершенно иной язык поэзии: музыку слова, тайну, чувственность, соединение красоты и тревоги.
Анна читала много — и дозволенных, и недозволенных книг.
И продолжала писать стихи.
В 1903 году она окончила четвёртый класс гимназии. Лето снова провела под Севастополем. А осенью произошло важное событие: семья Валерии Тюльпановой поселилась в том же царскосельском доме Шухардиной, где жили Горенко.
Детское знакомство двух девочек превратилось теперь в настоящую дружбу.
Валерия много лет спустя оставила один из самых выразительных портретов юной Анны. К четырнадцати годам та очень изменилась. Она сильно выросла, стала стройной, почти хрупкой. У неё были очень длинные густые чёрные волосы, прямые, «как водоросли», белые красивые руки, бледное, чётко очерченное лицо и большие светлые глаза, особенно заметные на фоне тёмных волос и ресниц.
Это уже была не та ничем не примечательная стриженая девочка, которую Срезневская впервые увидела несколько лет назад на детской площадке в Гунгербурге.
В ней появилось что-то необычное.
Она по-прежнему много ходила пешком, лазала, «как кошка», плавала, «как рыба», часами могла находиться на воздухе. А дома читала и писала стихи.
Для благополучного и несколько сонного Царского Села такая девочка выглядела странно. Её считали лунатичкой, слишком независимой, не вполне приличной в своей свободе. Она не особенно нравилась тем, кого Срезневская позднее назовёт «добродетельными обывательницами» Царского Села.
Но в семье Анна, судя по всему, пользовалась значительной свободой. Отец, которого знакомые называли «красавцем-черноморцем», был человеком шумным, остроумным, весёлым. Он мог спорить с дочерью, мог иронизировать над её стихами, однако строгого подавления в доме, похоже, не было.
Именно в такой атмосфере формировалась её почти болезненная независимость.
Анне было четырнадцать лет, когда в её жизни появился Николай Гумилёв.
Это произошло 24 декабря 1903 года, в сочельник.
День был ясный, солнечный. Анна вместе с Валерией Тюльпановой и её младшим братом Сергеем вышла купить украшения для рождественской ёлки. Возле царскосельского Гостиного двора они встретили двух братьев Гумилёвых — Дмитрия и Николая.
Николай был гимназистом седьмого класса Николаевской гимназии.
Встреча, которой позднее биографы станут придавать почти символическое значение, для самой Анны не означала почти ничего.
Она не заинтересовалась новым знакомым.
Зато Гумилёв заинтересовался ею.
Причём сразу.
Вскоре Валерия начала замечать его возле дома Горенко. Возвращаясь из гимназии, она видела, как Николай ходит вдали, словно случайно ожидая появления Анны. Чтобы получить возможность бывать в доме, он познакомился и сблизился с её старшим братом Андреем.
Так начиналась одна из самых знаменитых и самых мучительных любовных историй русской литературы XX века.
Пока, однако, никакой великой истории не существовало.
Была царскосельская гимназистка Анна Горенко — высокая, худая, черноволосая, увлечённая французскими поэтами.
И был гимназист Николай Гумилёв, уже писавший стихи и почти сразу решивший, что эта странная девушка должна стать частью его жизни.
В начале 1904 года они несколько раз встречались. Зимой виделись на катке. Весной встречи стали регулярными.
На Пасху Гумилёвы давали в своём доме бал, и Анна впервые пришла к ним в гости. С этого времени молодых людей всё чаще видели вместе. Они бывали на вечерах в царскосельской ратуше, смотрели выступления Айседоры Дункан, посещали студенческие вечера, участвовали в благотворительном спектакле на Широкой улице.
Ходили даже на модные тогда спиритические сеансы, хотя относились к разговорам с духами скорее насмешливо.
Царское Село начала века жило особой жизнью. Императорские дворцы находились совсем рядом, по улицам ходили чиновники, офицеры, гимназисты, воспитанницы, литераторы. Здесь можно было утром идти на урок, вечером попасть на концерт, спектакль или литературный вечер, а на следующий день встретить человека, который через несколько лет станет известным всей России.
На этом фоне постепенно разворачивались отношения Анны и Гумилёва.
Но никакой идиллии не было уже с самого начала.
Гумилёв был увлечён гораздо сильнее.
Для него Анна довольно быстро стала предметом почти романтического культа. Для неё он оставался одним из молодых людей её круга, интересным, необычным, иногда привлекательным, но вовсе не тем человеком, которому она была готова сразу ответить такой же любовью.
Эта первоначальная неравномерность чувств потом будет преследовать их отношения много лет.
В 1904 году внешний мир тоже напомнил о себе.
Началась русско-японская война.
В семье Горенко известия о поражениях русского флота воспринимались особенно болезненно. Отец Анны был морским офицером, затем служил в ведомствах, связанных с мореплаванием и портами. Семья принадлежала к тому кругу, для которого флот был не отвлечённым государственным учреждением, а частью семейной традиции и собственной биографии.
Однако для пятнадцатилетней Анны главным всё же оставался её собственный, стремительно расширяющийся мир.
Весной она окончила пятый класс гимназии.
Летом вместе с матерью уехала под Одессу, в Лустдорф.
И там произошёл один из тех эпизодов, которые Ахматова любила вспоминать спустя десятилетия.
Однажды мать и дочь проезжали неподалёку от Большого Фонтана — места, где Анна родилась. Мать предложила посмотреть дачу Саракини.
Анна прежде её не видела.
Они подошли к маленькой избушке, и пятнадцатилетняя девушка вдруг сказала:
— Здесь когда-нибудь будет мемориальная доска.
Мать расстроилась:
— Боже, как я плохо тебя воспитала.
Ахматова позднее настаивала, что это не было проявлением тщеславия. Просто глупая девичья шутка.
Но шутка оказалась пророческой.
К этому времени она уже всерьёз писала стихи. Летом 1904 года появились «Лилии», затем стихотворение «Над чёрною бездной с тобою я шла…».
Это были ещё не те стихи, которые через несколько лет сделают имя Ахматовой знаменитым. Но поэзия уже перестала быть детской забавой.
Она постепенно становилась способом существования.
Анна всё внимательнее присматривалась и к современной литературной жизни. Одним из её ранних литературных впечатлений оказался рассказ о выступлении Иннокентия Анненского с докладом о лирике Бальмонта. Возбуждённый Сергей фон Штейн пришёл после заседания Неофилологического общества в Царское Село и рассказывал о неудаче Анненского.
Анна слушала.
Сам Анненский находился совсем рядом с её жизнью. Директор Царскосельской гимназии, поэт, переводчик античных авторов, человек совершенно иного поколения, он ещё не воспринимался молодыми как один из будущих великих русских лириков.
Но Ахматова уже замечала его.
Сохранилась даже семейная история. Когда Иннокентию Анненскому сообщили, что его родственник собирается жениться на старшей сестре Анны, Инне Горенко, он якобы ответил:
— Я бы женился на младшей.
Ахматова много лет спустя помнила этот комплимент и, по словам Срезневской, относила его к числу своих маленьких драгоценностей.
В этом есть что-то очень характерное для её юности.
Она была ещё гимназисткой, но мир литературы уже подступал к ней со всех сторон. Бодлер и Верлен лежали на столе. Анненский находился совсем рядом. Она писала стихи. Гумилёв ходил возле её дома и ждал встречи.
Пока никто из них не знал, во что всё это превратится.
Не существовало ни акмеизма, ни «Цеха поэтов», ни «Бродячей собаки». Не было книг «Вечер» и «Чётки». Не существовало даже имени Анна Ахматова.
Была Анна Горенко.
Пятнадцатилетняя девушка, которая купалась в шторм, ходила босиком по крымским камням, читала «проклятых поэтов» по-французски, не любила подчиняться и уже начала чувствовать, что стихи — не просто занятие.
И рядом всё настойчивее появлялся Гумилёв.
Он уже сделал свой выбор.
Анна — ещё нет.
Так закончился 1904 год.
За первые годы нового века ребёнок почти исчез. Перед нами уже девушка со сложившимся характером: независимая, самолюбивая, скрытная, прекрасно чувствующая собственную отдельность от окружающих.
Она ещё искала свой голос, но уже знала главное: этот голос должен быть только её собственным.
Впереди был 1905 год — год, когда изменится не только Россия.
Начнёт рушиться и привычный мир семьи Горенко, а юношеская история Анны и Николая Гумилёва станет значительно серьёзнее.
Но это будет уже следующая страница её жизни.
ПРОДОЛЖЕНИЕ : https://naushah.ru/posts/88
Выставка «Искусственный интеллект о Петербурге»
Один город предстанет перед зрителем в нескольких исторических измерениях, а голос Анны Ахматовой станет одним из проводников через время.
Особое место в экспозиции занимает Петербург Серебряного века — Петербург Анны Ахматовой, Николая Гумилёва, Александра Блока, Осипа Мандельштама, акмеизма, литературных встреч и рождения новой русской поэзии.
8–10 сентября — с 10:00 до 18:00
11–12 сентября — с 10:00 до 15:00
Екатерининское собрание
Санкт-Петербург, канал Грибоедова, 88–90
Приходите увидеть Петербург начала XX века — город, который мы знаем по стихам, фотографиям и воспоминаниям, но который на выставке попробуем увидеть заново.