Анна Ахматова. 1918–1920

Глава пятнадцатая. После революции

1918 год начинался для Анны Ахматовой уже в совершенно другой России. Всего несколько лет отделяли этот Петроград от времени «Бродячей собаки», шумных поэтических вечеров, поездок в Париж, разговоров об акмеизме и почти беззаботных литературных споров. Теперь город был холодным, голодным, тёмным и тревожным. По улицам стреляли, на площадях горели костры, транспорт работал плохо, привычный городской быт исчезал. Но литературная жизнь, как ни удивительно, продолжалась.

Особенно часто в эту зиму Ахматова виделась с Осипом Мандельштамом. Она жила у Срезневских на Боткинской улице, и Мандельштам заходил за ней. Они садились в извозчичьи сани и ехали по невероятным ухабам революционного Петрограда, мимо костров, среди доносившейся неизвестно откуда ружейной стрельбы. Старый город ещё существовал — Невский, мосты, знакомые дома, литературные адреса, — но всё это словно было перенесено в другую реальность.

Ахматова продолжала выступать. В январе читала стихи в Академии художеств, затем на большом литературном вечере в Тенишевском зале. На одном из выступлений с ней произошёл редкий и неприятный случай: она начала читать «Отступника» и после первой строфы забыла продолжение. В артистической всё немедленно вспомнилось, но на сцену она уже не вернулась. Сама Ахматова объясняла это своим тяжёлым состоянием тех дней: ей было плохо, происходили какие-то личные неприятности, на которые накладывалась общая тревога времени.

«Белая стая» тем временем продолжала жить самостоятельной жизнью. Критики всё больше видели в ней не просто следующую книгу автора «Чёток», а свидетельство серьёзного внутреннего перелома. Жирмунский писал, что здесь окончательно совершается поворот от романтической лирики символизма к строгому, почти классическому искусству. Ахматова становилась фигурой, которую уже невозможно было объяснять только акмеизмом или влиянием мужа.

Но в её собственной жизни в это время созревал другой, гораздо более личный перелом.

Рядом всё чаще был Владимир Шилейко.

История их сближения началась ещё раньше. Шилейко — востоковед, специалист по древним культурам, человек огромной эрудиции, странный, болезненный, совершенно не похожий ни на Гумилёва, ни на Анрепа. В начале 1918 года надписи Ахматовой на подаренных ему книгах становятся совсем личными. На экземпляре «Белой стаи» появляется: «Моему солнцу. Анна».

Отношения с Мандельштамом, напротив, Ахматова сознательно несколько отдалила. Позднее она признавалась, что слишком частые встречи могли дать окружающим повод неправильно истолковывать их дружбу. После разговора об этом Мандельштам на некоторое время почти исчез из её повседневной жизни.

Весной произошло событие, к которому их с Гумилёвым отношения шли уже много лет.

Николай вернулся в Петроград из-за границы.

И Ахматова попросила развод.

Это произошло удивительно спокойно. По её воспоминаниям, она пришла к нему, а затем, когда Гумилёв оказался у Срезневских, отвела его в отдельную комнату и сказала:

— Дай мне развод.

Гумилёв побледнел.

Но не стал уговаривать её остаться.

Не устраивал сцен.

Спросил только, собирается ли она снова выйти замуж и любит ли кого-нибудь.

Ахматова ответила:

— Да.

— Кто же он?

— Шилейко.

Гумилёв не поверил.

Ему казалось невозможным, что именно Шилейко стал человеком, ради которого Анна решила окончательно разорвать их брак.

В этой сцене завершалась история, начавшаяся пятнадцать лет назад в Царском Селе.

Тогда гимназист Гумилёв увидел высокую темноволосую Анну Горенко и влюбился.

Он добивался её несколько лет.

Пугал самоубийством.

Ездил за ней.

Предлагал брак.

Получал отказ.

Снова возвращался.

Наконец они обвенчались, ездили в Париж, родили сына, вошли в литературную жизнь, стали двумя знаменитостями одного поколения.

Но любовная история закончилась гораздо раньше официального брака.

К 1918 году они уже слишком давно жили каждый собственной жизнью.

И всё же развод не уничтожил их внутренней связи.

Это особенно ясно обнаружилось в мае, когда Анна и Николай вместе поехали в Бежецк к Лёве.

Развод уже был решён.

Они сидели рядом на диване, а между ними играл шестилетний сын.

И вдруг Гумилёв спросил:

— И зачем ты всё это затеяла?

В этой короткой фразе было, возможно, больше настоящего чувства, чем во многих романтических признаниях его молодости.

Желание Ахматовой окончательно расстаться всё-таки уязвило его.

Но через несколько недель Анна подарила Гумилёву экземпляр «Белой стаи» и написала:

«Моему дорогому другу Н. Гумилёву с любовью».

Это очень точно определяет то, чем они становились друг для друга.

Уже не муж и жена.

Но ещё далеко не чужие.

Люди, слишком многое пережившие вместе, чтобы просто вычеркнуть друг друга из жизни.

5 августа 1918 года их развод был оформлен официально.

Позднее Ахматова вспоминала об этом почти насмешливо. Спустя десятилетия историю развода двух знаменитых поэтов начнут изучать, обсуждать, искать скрытые причины, превращать в литературную сенсацию. А в действительности всё произошло почти незаметно. Шёл голод, начинался террор, люди покидали город, исчезал привычный быт, многие разводились и женились. Ахматова даже не присутствовала при формальностях — просто получила бумагу о том, что больше не является женой Гумилёва.

Практически сразу Николай женился на Анне Энгельгардт.

А Ахматова уехала с Шилейко в Москву.

Они оказались там в необычном качестве. Шилейко имел удостоверение от отдела охраны памятников, позволявшее им осматривать предметы художественной ценности и накладывать охранные печати. Некоторое время они жили в Третьем Зачатьевском переулке. В домовой книге Анна уже записана вместе с Владимиром Шилейко.

Однако новая семейная жизнь началась в один из самых страшных моментов революции. В конце августа был убит Урицкий, совершено покушение на Ленина, в сентябре был объявлен красный террор. Вокруг исчезала вся та социальная реальность, к которой Ахматова привыкла с детства.

Она возвращалась с Шилейко в Петроград, снова уезжала в Москву. В сентябре к ним приходил Гумилёв и читал новые стихи из будущего «Шатра».

Этот эпизод многое говорит о необычности их отношений.

Ахматова уже жила с другим мужчиной.

Гумилёв уже женился на другой женщине.

Но он приходил к бывшей жене читать новые стихи.

Литература продолжала связывать их сильнее семейных документов.

К концу 1918 года значение самой Ахматовой для русской поэзии стало уже бесспорным. Гумилёв, рецензируя чужую книгу, написал, что Ахматова захватила почти всю область женских переживаний и теперь каждой молодой поэтессе, желающей обрести собственный голос, приходится сначала пройти через её творчество. Кузмин говорил почти о том же, хотя и с другой стороны: влияние Ахматовой на молодых авторов становилось настолько сильным, что уже начинало превращаться в манеру, в набор внешних приёмов.

Это была высшая и одновременно опасная форма литературного успеха.

Когда поэта начинают не только читать, но и копировать.

Когда стилистические черты становятся узнаваемыми настолько, что превращаются в школу.

В декабре отношения Ахматовой и Шилейко были официально оформлены. Они жили в Шереметевском дворце — будущем Фонтанном доме, который впоследствии окажется одним из главных адресов её жизни. В источнике специально оговаривается, что сообщение о раннем переезде в Мраморный дворец неточно: в Шереметевском дворце Ахматова прожила весь 1919-й и начало 1920 года, а с Мраморным дворцом её жизнь будет связана позднее.

Шилейко был человеком необыкновенным.

Филолог-востоковед, знаток древних языков, блестящий интеллектуал и одновременно совершенно непрактичный в обычной жизни человек. Жирмунский впоследствии назовёт его учёным в духе гофмановских чудаков.

Сначала подобная личность могла чрезвычайно привлекать Ахматову.

После Гумилёва — путешественника, офицера, человека действия — рядом оказался почти противоположный тип: кабинетный учёный, погружённый в тысячелетние культуры, клинопись, древние тексты.

Но очень скоро этот брак станет тяжёлым.

Пока же начинался 1919 год.

Петроград всё меньше походил на прежнюю столицу.

21 января Ахматова встретила Блока в столовой одного из новых советских учреждений. Блок был исхудавшим, с необычными, почти безумными глазами.

Он сказал:

— Здесь все встречаются, как на том свете.

Ахматова запомнила эту фразу.

Она удивительно точно описывала город.

Люди Серебряного века действительно встречались теперь словно после собственной смерти. Те же лица, но уже в другой реальности. Исчезли рестораны, издательства, салоны, привычная публика. Многие эмигрировали. Другие голодали. Третьи пытались найти работу в новых учреждениях.

А они всё ещё встречались.

Блок.

Ахматова.

Гумилёв.

Есенин.

Сологуб.

Мандельштам.

Но будто уже по ту сторону прежней жизни.

В феврале на одном вечере снова одновременно выступали Блок, Ахматова, Гумилёв и Есенин.

История уже разнесла их судьбы в разные стороны, но литературная сцена ещё раз собирала их рядом.

Весной Ахматова часто виделась с Гумилёвым. Он приходил к ней, иногда приводил Лёву. После отъезда семьи в Бежецк приходил один и обедал у Ахматовой и Шилейко.

Можно представить, насколько непривычно выглядели эти отношения для обычной семейной логики.

Но для них это уже было естественно.

Гумилёв оставался отцом её сына и близким литературным человеком.

Шилейко — её новым мужем.

Эти связи не уничтожали одна другую полностью.

Летом Ахматова некоторое время провела на ферме у знакомых. Там появилось стихотворение «Я спросила у кукушки…». Но вокруг Петрограда уже разворачивалась Гражданская война.

Осенью войска Юденича подошли к городу.

Ахматову, как и других жителей, привлекли к оборонным работам. По её воспоминаниям, однажды около семи утра её вместе с другими людьми погнали рыть окопы у Литейного моста.

Так далеко ушла жизнь от царскосельской гимназистки.

Девочка, которую когда-то не отпускали одну на литературные вечера и которая росла в доме крупного чиновника, теперь рыла оборонительные траншеи в голодном городе.

Для Ахматовой это не стало поводом к эффектной автобиографической легенде.

Она просто запоминала.

В ноябре в Петрограде открылся Дом искусств — особое пространство, где в голодные послереволюционные годы пытались сохранить литературу и хотя бы физически поддержать писателей и художников. Там встречались те самые люди прежнего мира, которые теперь нуждались не только в читателях, но иногда буквально в тарелке горячей еды.

А в декабре пришло известие о смерти Николая Недоброво.

Он умер в Ялте.

Для Ахматовой это была ещё одна потеря человека из той жизни, которая исчезала.

Недоброво был не просто одним из её поклонников или друзей. Он одним из первых увидел главный парадокс её личности — силу, скрытую за стихами о слабости и страдании. Его статья об Ахматовой останется одним из самых глубоких прижизненных её портретов.

В конце 1919 года произошёл небольшой, но очень характерный эпизод с фамилией.

Ахматова заключала издательский договор на переиздание «Белой стаи» и подписала его:

«Ахматова».

Не Шилейко.

По воспоминаниям, муж был в ярости.

Для него это могло выглядеть как отрицание брака.

Для неё литературное имя уже давно было чем-то большим, чем псевдоним.

Анной Горенко её почти никто не знал.

Анной Гумилёвой она перестала быть официально.

Анной Шилейко она могла числиться в документах.

Но в литературе и истории существовала только Анна Ахматова.

1920 год продолжил эту тяжёлую и странную послереволюционную жизнь.

В январе Корней Чуковский побывал у Ахматовой и Шилейко.

Он увидел большую холодную комнату, кровать за ширмами, книги, лежащие прямо на полу. Супруги обращались друг с другом ласково: он называл её Аничкой, она его Володей. Ахматова поправляла ему волосы, заботилась о нём.

Это ещё не выглядело как окончательно разрушившийся брак.

Но в нём уже ощущались напряжение и зависимость.

Чуковского поразило и другое: Ахматова великолепно знала Пушкина — почти наизусть, включая письма, варианты текстов, подробности. Это важно для понимания её дальнейшей жизни. Пушкин постепенно становился для неё не просто любимым поэтом, а предметом серьёзной исследовательской работы. Через много лет именно пушкинистика поможет ей пережить годы, когда собственные стихи почти невозможно будет печатать.

В январе произошла и ещё одна встреча с Гумилёвым.

Ахматова пришла в Дом искусств за деньгами. Увидев Николая в присутствии Эйхенбаума, неожиданно обратилась к нему на «вы».

Гумилёва это задело настолько, что он отвёл её в сторону и начал расспрашивать, почему она так сделала. Не передал ли ей кто-нибудь, будто он плохо говорит о её стихах на своих лекциях? Он уверял, что если упоминает Ахматову, то только хорошо.

Спустя годы она вспоминала этот момент с теплотой:

как чутко он относился к ней, если даже одно неожиданное «вы» так его огорчило.

Это ещё одна важная черта их истории.

Развод состоялся.

У каждого была новая семья.

Но эмоциональная нить не оборвалась.

В феврале Ахматова пережила новую семейную трагедию.

Её брат Андрей Горенко покончил с собой в Афинах.

Семья, которая когда-то была большой, постепенно исчезала.

В детстве умерла Рика.

От туберкулёза умерла сестра Инна.

В 1915 году умер отец.

Теперь — брат Андрей.

Другие близкие находились далеко.

Жизнь Ахматовой всё настойчивее превращалась в череду утрат.

И на этом фоне продолжалась почти невероятная литературная известность.

Её стихи изучали на публичных лекциях. Чуковский рассказывал об Ахматовой самой разной аудитории, вплоть до рабочих слушателей Пролеткульта. Исследователи анализировали её поэтику уже почти как сложившееся классическое явление.

Весной впервые был записан голос Ахматовой. В Институте живого слова Сергей Бернштейн записал её чтение на восковые валики фонографа. Эти ранние записи сохранились плохо, но сам факт знаменателен: голос поэта уже считали явлением, которое необходимо сохранить для будущего.

При этом физическая жизнь Ахматовой становилась всё тяжелее.

Денег почти не было.

Вещи теряли привычную ценность.

Инфляция делала любые гонорары бессмысленными. Один из характерных эпизодов Чуковский записал почти как анекдот: Ахматова увидела платье, о котором давно мечтала, и ради него немедленно продала издателю права на свои книги за огромную по номиналу сумму — семьдесят пять тысяч рублей.

В условиях послереволюционной инфляции даже такие цифры могли означать совсем немного.

Жизнь с Шилейко становилась всё тяжелее.

Позднейшие рассказы Ахматовой об этом браке иногда приобретают почти гротескный характер: ревность, домашняя тирания, контроль, бедность. Но в 1920 году к личным конфликтам добавлялась элементарная борьба за существование.

Шилейко болел.

Денег не хватало.

Жильё было холодным.

Продукты добывались с огромным трудом.

Ситуация постепенно становилась настолько тяжёлой, что Ахматовой пришлось искать постоянную работу.

1 июня она поступила в библиотеку Петроградского агрономического института. Сначала работала делопроизводителем факультетской библиотеки, впоследствии стала научным сотрудником.

Для знаменитой поэтессы это было не литературное занятие и не символический жест.

Нужно было жить.

Получать паёк.

Иметь хотя бы минимально устойчивое положение.

Появление собственной работы и связанного с ней жилья постепенно меняло и положение внутри брака. Если раньше Ахматова зависела от Шилейко, теперь появлялось хотя бы небольшое собственное пространство. В её поздних воспоминаниях сохранился характерный разговор. Когда больной Шилейко боялся, что жена его бросит, она ответила, что не бросит и предложила переехать к ней.

Но теперь, подчёркивала Ахматова, всё было иначе:

дрова её.

Комната её.

Всё её.

За этими простыми словами стояло очень многое.

Она снова получала право распоряжаться собственной жизнью.

Летом 1920 года положение в городе стало почти катастрофическим.

Люди голодали.

Цены на хлеб росли невероятно быстро.

Шилейко практически ничего не получал за работу.

Знакомые вспоминали Ахматову страшно худой, почти скелетом, в старой одежде.

Лариса Рейснер, вернувшаяся из Баку, прислала семье мешок риса. Ахматова почти весь рис раздала соседям по Фонтанному дому, многие из которых были больны и тоже голодали. Себе сварила кашу всего несколько раз.

И снова осталась почти без еды.

В другой раз она шла по городу с кастрюлей супа, которую удалось сварить у знакомых.

И именно в этот момент к ней пришла Рейснер — нарядная, сытая, хорошо одетая. Контраст был настолько разителен, что Рейснер ночью вернулась с корзиной продуктов.

Она же помогла устроить больного Шилейко в больницу.

Поздние рассказы Ахматовой несколько смешивают хронологию этих событий, что отмечает и сама летопись, поэтому точную последовательность отдельных эпизодов восстановить трудно. Но общая картина несомненна: летом 1920 года Ахматова и Шилейко действительно находились на грани физического выживания.

И всё-таки даже в этом городе продолжалась литературная жизнь.

Создавался Союз поэтов.

Председателем стал Блок.

Собирались Гумилёв, Белый, молодые авторы.

Ахматову приглашали участвовать.

В сентябре Корней Чуковский выступил в Доме искусств с лекцией «Две России: Ахматова и Маяковский».

Это название быстро стало знаменитым.

Чуковский противопоставлял два типа новой русской поэзии.

С одной стороны — Ахматова: традиция, психологическая точность, сдержанность, частная человеческая интонация.

С другой — Маяковский: улица, громкость, революционная энергия, разрушение привычной формы.

Конечно, это противопоставление было слишком схематичным, и современники сразу начали с ним спорить. Но сам факт поразителен.

К 1920 году Ахматова уже представляла не только себя.

Её имя использовали как обозначение одного из главных путей русской поэзии.

Другим именем был Маяковский.

Лекцию повторяли в Петрограде и Москве. Маяковский отвечал насмешками, появился даже сатирический рисунок на Ахматову. Спор вокруг «двух Россий» приобрёл почти публичный характер.

Ахматова между тем продолжала жить совершенно не так, как могла бы жить литературная знаменитость в нормальной стране.

Днём — библиотека.

Холодная комната.

Поиски еды.

Больной муж.

Редкие встречи с друзьями.

И одновременно где-то в аудиториях спорили о том, представляет ли она одну из двух главных Россий.

В этом соединении почти несоединимого — одна из главных особенностей её биографии.

Слава не спасала от голода.

Имя не обеспечивало тепла.

Книги не гарантировали права издать следующую книгу.

В ноябре подготовленный к печати сборник Ахматовой был запрещён цензурой.

Пока это был только один запрет.

Позднее подобные запреты превратятся в целую эпоху её жизни.

Но уже начиналась новая реальность, в которой право поэта печататься зависело не только от издателя, читателя или собственного таланта.

Так закончился трёхлетний период, начавшийся сразу после революции.

В 1918 году Ахматова официально рассталась с Гумилёвым и связала жизнь с Шилейко.

В 1919-м жила в Фонтанном доме, голодала, рыла окопы, продолжала встречаться с Гумилёвым и потеряла Недоброво.

В 1920-м пережила смерть брата, устроилась работать в библиотеку, почти буквально боролась с голодом и всё заметнее пыталась освободиться от тяжёлой зависимости второго брака.

Но эти три года нельзя понимать только как время бедствий.

В них происходило и другое.

Анна Ахматова окончательно становилась самостоятельной фигурой русской литературы.

Уже нельзя было назвать её прежде всего женой Гумилёва.

Нельзя было свести её к акмеизму.

Нельзя было считать просто модной поэтессой довоенного Петербурга.

Сам довоенный Петербург исчез.

А Ахматова осталась.

Её читали.

Её изучали.

Ей подражали.

С ней спорили.

Её противопоставляли Маяковскому.

Даже люди, которым не нравилась её поэзия, уже вынуждены были определять собственную позицию по отношению к ней.

И чем меньше оставалось вокруг прежней жизни, тем сильнее становилось то единственное, чего невозможно было у неё отнять без её согласия, — собственное имя.

Она могла быть по паспорту Гумилёвой.

Потом Шилейко.

Могла жить у чужих людей, в дворцовой комнате, библиотеке или холодном служебном помещении.

Но для литературы она уже навсегда была Анной Ахматовой.

А впереди был 1921 год.

Год, после которого её биография снова разделится на «до» и «после».

Сначала умрёт Блок.

А затем будет расстрелян Николай Гумилёв.