Анна Ахматова. 1917

Глава четырнадцатая. «Белая стая» и две революции

1917 год Анна Ахматова встретила в Слепнёве. После холодного, военного Севастополя зимняя тверская деревня показалась ей почти другой эпохой. Всё вокруг словно вернулось в XIX век: снег, усадебный дом, тишина, размеренный деревенский быт. Позднее Ахматова вспоминала эту зиму как редкое состояние покоя, почти как попадание в «обетованную страну». Она ещё не знала, что всего через несколько недель привычная Россия начнёт исчезать буквально у неё на глазах.

В первые январские дни её больше всего занимала новая книга. Она готовила «Белую стаю» и постоянно переписывалась с Михаилом Лозинским, которому доверяла редакционную работу. Ахматова была требовательна к себе: просила быть жёстким, советовала исключать слабые стихотворения, сама убрала из будущего сборника несколько десятков текстов. Для неё было важно не просто собрать всё написанное, а создать именно книгу — внутренне цельную, продуманную по композиции и интонации.

Это была уже совсем не та молодая женщина, которая семь лет назад спрашивала Брюсова, стоит ли ей заниматься поэзией. Теперь Ахматова точно знала цену отбора. Она понимала, что хорошая книга создаётся не только тем, что в неё включено, но и тем, что из неё выброшено.

В январе вышло четвёртое издание «Чёток» — уже двухтысячным тиражом. Книга продолжала расходиться, хотя прошло почти три года после первого издания. Ахматова давно перестала быть модной литературной новинкой. Её читательская аудитория становилась устойчивой.

К концу января она вернулась в Петроград и снова поселилась у своих давних друзей Срезневских.

А в начале февраля приехал Борис Анреп.

Он вернулся из Лондона.

Год назад Ахматова подарила ему чёрное кольцо и проводила в Англию, думая, вероятно, что разлука продлится несколько недель. Прошёл почти год. Теперь они снова были рядом. 18 февраля она подарила ему четвёртое издание «Чёток» с короткой надписью:

«И эти ЧЕТКИ Анрепу. Ахматова».

Но очень скоро личное оказалось почти сметено историей.

25 февраля Ахматова отправилась к портнихе на Петербургскую сторону. Когда она попыталась затем ехать обратно, извозчик отказался везти её: на мосту стреляли.

Так революция вошла в её день совершенно будничной фразой:

«Барыня, туда не поеду».

В Петрограде начиналось то, что через несколько дней станет Февральской революцией.

В тот же период Ахматова вместе с Анрепом присутствовала на генеральной репетиции мейерхольдовского «Маскарада» в Александринском театре. Позднее, работая над «Поэмой без героя», она будет вспоминать эти дни как одно из возможных мест рождения будущей поэмы: Невский проспект, театральный Петербург, конница, несущаяся по мостовой, и внезапное ощущение, что праздничная, театральная эпоха заканчивается прямо сейчас.

Во время Февральской революции Ахматова не пряталась дома.

Напротив, она уходила на улицу одна и часами бродила по городу. Видела демонстрации, стрельбу, пожар охранного отделения, военные части, переходившие на сторону Государственной думы. На мосту встретила Леонида Каннегисера, который предложил проводить её. Ахматова отказалась:

— Что вы, мне так хорошо быть одной.

Это очень характерная для неё реакция. Там, где окружающие искали защиты и компании, ей хотелось смотреть самой. Не через чужие рассказы, не через газету, а собственными глазами.

Она впитывала происходящее.

Гумилёв относился к петроградским событиям, по её воспоминаниям, значительно спокойнее. Когда улицы перекрывали вооружённые цепи, он позвонил Ахматовой и сообщил примерно следующее: пройти нельзя, поэтому он уезжает.

Совершенно иной темперамент.

Она ходила по революционному городу.

Он искал возможность продолжить собственную жизнь.

Анреп тоже находился рядом. Ахматова вспоминала, как они оказались на крыше гостиницы «Европейская». Анреп позже писал, что пришёл к ней, сняв офицерские погоны, потому что на улицах задерживали офицеров. Они говорили о революции и её последствиях.

Ахматова не испытывала восторга.

Она предполагала, что впереди могут оказаться очень тяжёлые события, сравнивала происходящее с Великой французской революцией и допускала, что всё может закончиться ещё страшнее.

Затем Анреп снова уехал в Англию.

История вновь разлучила их почти сразу после встречи.

В марте литературная жизнь, как ни странно, продолжалась. Собирались писатели, создавались новые общества, возобновил работу «Цех поэтов». Ахматова и Гумилёв всё ещё появлялись вместе. На одном из вечеров у Сологуба Николай читал свою поэму «Дитя Аллаха», а Анна сидела рядом и подсказывала забытые строки — она уже знала текст почти наизусть.

И снова возникает парадокс их отношений.

Они давно жили разной эмоциональной жизнью.

Анреп занимал важное место в её чувствах.

У Гумилёва были свои увлечения.

Но литературно они оставались необычайно близки.

Она знала его стихи наизусть.

Он следил за её книгами.

Они были уже не столько супругами, сколько двумя людьми одной судьбы, которые никак не могли окончательно разойтись.

Весной «Белая стая» постепенно приобретала окончательный вид. Ахматова давала рукописную копию близким друзьям, обсуждала состав с Лозинским, продолжала править книгу. В литературной среде уже понимали: новый сборник будет существенно отличаться от «Чёток».

В мае рукопись читали критики.

И именно тогда произошло ещё одно большое расставание.

15 мая Гумилёв покинул Петроград. Он отправился через Швецию и Англию во Францию, рассчитывая продолжить военную службу на Западном фронте.

Ахматова провожала его.

Позднее она вспоминала, что Николай был на вокзале необычайно оживлён, даже счастлив: ему надоела российская армейская обстановка, хотелось нового движения, другой страны, возможно, снова Африки.

Они прощались ещё как муж и жена.

Но фактически семейная история уже подходила к концу.

Гумилёв уезжал в Европу.

Ахматова оставалась в России.

В июне она получила корректуру «Белой стаи» и почти ничего не стала менять. Книга была практически готова.

Затем Ахматова уехала в Слепнёво.

Там её настигло письмо Гумилёва из Лондона.

В нём была странная подробность.

Николай сообщал, что Анреп вспоминает об Ахматовой, хотя не говорит о ней непосредственно с ним. Английская знакомая спросила Гумилёва, не является ли его женой та самая «интересная, очаровательная и талантливая поэтесса», о которой ей столько рассказывал Анреп.

Представить сложность этой ситуации нетрудно.

Муж пишет жене из Лондона о мужчине, которого она любит.

И делает это совершенно спокойно.

Это уже была не супружеская жизнь в привычном смысле.

Между тем Россия продолжала рассыпаться.

Летом Слепнёво переставало быть тихой дворянской усадьбой. Крестьяне выкашивали помещичьи луга, спорили с владельцами, угрожали усадьбе. Ахматова писала Лозинскому об этом с характерной иронией. Мужики обещали уничтожить дом в местный праздник, а она между делом сообщала, что дёргает лён и пишет плохие стихи.

Старый порядок исчезал не только в столице.

Революция входила в деревню.

Усадьба, в которой ещё несколько месяцев назад жизнь казалась почти пушкинской, теперь могла быть разгромлена собственными крестьянами.

Ахматова наблюдала всё это без политического пафоса.

Она вообще редко говорила языком лозунгов.

Её интересовало другое: что происходит с человеком, с домом, с памятью, с привычным порядком вещей.

В начале августа «Белая стая» была практически отпечатана.

11 августа Ахматова написала Лозинскому, что счастлива наконец поблагодарить его за главное:

«Белая Стая существует».

Книга действительно была для неё чрезвычайно важна.

«Вечер» представлял молодую поэтессу.

«Чётки» сделали её знаменитой.

«Белая стая» показывала уже другого человека.

Любовная тема оставалась, но рядом с ней появились война, Россия, молитва, религиозная интонация, одиночество и ощущение истории.

Именно поэтому Мандельштам ещё год назад говорил о движении от «женщины» к «жене», от частного чувства к более широкому человеческому и национальному опыту.

В августе Ахматова получала из Петрограда всё более тревожные письма. Срезневская сообщала, что снова назревает резня. Ахматова отвечала, что Петербург всегда был единственным городом, где она действительно свободно дышала, но теперь и он теряет свою прежнюю привлекательность: мостовые слишком часто поливают кровью сограждан.

Примечательно, что даже тогда она не собиралась бежать немедленно за границу.

Она могла оказаться в Париже.

Гумилёв находился в Европе.

Анреп — в Англии.

Но сама мысль об отъезде не становилась для неё очевидным спасением.

В начале сентября вышла «Белая стая».

Тираж составлял две тысячи экземпляров.

Исторический момент для новой книги был почти худшим из возможных.

Россия находилась в состоянии войны и революции.

Газеты были наполнены политикой.

Люди думали о хлебе, армии, власти, будущем страны.

Но именно в это время появилась одна из самых важных книг Ахматовой.

Она рассылала экземпляры друзьям и критикам: Жирмунскому, Эйхенбауму, Лозинскому. Михаилу Лозинскому написала:

«Малый дар за великий труд».

Он действительно сделал для книги очень много.

В середине сентября Ахматова вернулась в Петроград.

А затем снова приехал Анреп.

Их отношения получили ещё одну короткую возможность продолжиться.

Но времени почти не оставалось.

В начале октября Гумилёв написал из Парижа. Он сообщал, что остаётся там и что, если положение его станет устойчивым, можно будет подумать о приезде Анны.

Он звал её.

Но Ахматова не поехала.

Анреп тоже вскоре уезжал.

Он пришёл проститься с ней за несколько дней до Октябрьской революции — и не застал.

Это расставание оказалось гораздо более долгим, чем они могли предполагать.

Россия закрывалась.

Европа удалялась.

Человек, которому Ахматова когда-то бросила в ладонь чёрное кольцо, снова уходил на Запад.

Теперь уже надолго.

24 октября знакомые отмечали, что Ахматова всё ещё находится в Петрограде, хотя Гумилёв зовёт её в Париж. Она ехать не хотела и собиралась провести зиму в деревне.

На следующий день произошёл Октябрьский переворот.

25 октября Ахматова жила у Срезневских на Выборгской стороне. Она отправилась оттуда пешком в сторону Литейного.

На мосту произошло нечто, что запомнилось ей на всю жизнь.

Среди белого дня мост развели.

Остановились трамваи.

Ломовые повозки.

Извозчики.

Пешеходы.

Люди не понимали, что происходит.

Так Ахматова запомнила Октябрь — не как абстрактную смену политической власти, а как внезапно разорванный город, в котором человек больше не может перейти на другой берег.

В этом образе есть почти символическая точность.

Разведённый мост.

Одна часть города отделена от другой.

Прошлое — от будущего.

Европейская Россия Серебряного века — от нового государства, которое ещё только начинало возникать.

Анреп уехал.

Гумилёв находился во Франции.

Недоброво был тяжело болен на юге.

А Ахматова осталась в Петрограде.

Пока это ещё нельзя понимать как окончательно сформулированное политическое или нравственное решение всей последующей жизни. В 1917 году обстоятельства продолжали меняться почти ежедневно. Но факт был прост: когда самые близкие ей мужчины оказались за пределами России и возможность уехать ещё существовала, Ахматова не воспользовалась ею.

Она осталась.

В ноябре положение становилось всё тяжелее. В письме к матери Гумилёва Ахматова признавалась:

«Мне очень тяжело теперь».

Но продолжала писать и выступать. 26 ноября на митинге в защиту свободного слова она читала «Молитву».

Сам выбор этого стихотворения был значительным.

Два года назад оно возникло внутри войны.

Теперь звучало внутри революции.

Ахматовская поэзия уже приобретала новую функцию. Это был не только разговор женщины с мужчиной, но и голос человека внутри исторической катастрофы.

К концу года критики всё чаще ставили её в ряд главных поэтов поколения. В одной из декабрьских статей современную русскую поэзию делили на два главных направления: одно связывали с Ахматовой и Мандельштамом, другое — с Маяковским и футуризмом. Сам факт такого сопоставления показывал масштаб её литературного положения.

Когда-то она стояла на «Башне» перед Вячеславом Ивановым и волновалась, читая первые стихи.

Теперь одно из направлений русской поэзии уже определяли её именем.

В самом конце года возникает ещё одна важная фигура.

Владимир Шилейко.

28 декабря Ахматова подарила ему «Вечер» с чрезвычайно личной надписью:

«Моему тихому голубю, чтобы он обо мне не скучал. Аня».

Пока это только начало новой истории.

Но очень скоро именно Шилейко окажется рядом с ней после окончательного распада брака с Гумилёвым.

1917 год завершался совсем не так, как начинался.

В январе Ахматова жила в заснеженном Слепнёве, словно случайно перенесённая в XIX век.

В феврале по улицам Петрограда уже стреляли.

Весной рядом был Анреп.

В мае Гумилёв уехал из России.

Летом готовилась «Белая стая».

Осенью книга вышла.

Анреп покинул страну.

В октябре произошёл большевистский переворот.

К декабрю старая Россия практически перестала существовать.

И при этом именно в 1917 году окончательно оформляется та Ахматова, которую будут знать следующие десятилетия.

Не просто автор любовной лирики.

Не просто звезда Серебряного века.

Не просто жена Николая Гумилёва.

«Белая стая» стала книгой человека, который уже слышал движение истории внутри собственной судьбы.

Самое тяжёлое ещё было впереди.

Гражданская война.

Голод.

Окончательный развод с Гумилёвым.

Брак с Шилейко.

Эмиграция друзей.

А затем — смерть Блока и расстрел Гумилёва.

Но первый великий разлом уже произошёл.

1917 год разделил жизнь Ахматовой на две части.

До революции и после неё.

И сама она осталась стоять на этом разломе — в городе с разведёнными мостами, с новой книгой в руках и с прошлой жизнью, которая уже становилась историей.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g