Анна Ахматова. 1916

Глава тринадцатая. Чёрное кольцо

1916 год начался для Анны Ахматовой тяжело. Война продолжалась уже второй год, Гумилёв то возвращался с фронта, то снова уезжал, сама она была больна, недавно умер отец. В стихах всё чаще появлялись слова, которых почти не было в раннем «Вечере»: молитва, жертва, отречение, смерть, Россия. Даже цензура почувствовала новую интонацию. В стихотворении «Будем вместе, милый, вместе…», опубликованном 1 января, были вычеркнуты строки о «страшном годе» и «страшном городе».

Болезнь не отступала. В январе Борис Эйхенбаум побывал в Царском Селе у Ахматовой и Гумилёва и вынес от этой встречи очень сильное впечатление. Ахматова была больна — уже около года почти ежедневно поднималась температура, врачи говорили о туберкулёзе. Но именно её новые стихи поразили Эйхенбаума больше всего. Они показались ему значительно глубже «Чёток»: в них уже звучали темы ребёнка, религиозного служения, отказа от прежней лёгкости. Он почувствовал, что поэзия Ахматовой меняется прямо на глазах.

К этому времени она и сама, вероятно, уже понимала: та Анна Ахматова, которую полюбили читатели «Чёток», начинает уходить. Слишком много произошло за последние два года, чтобы можно было продолжать бесконечно рассказывать только об изменах, свиданиях и разлуках. Любовь по-прежнему оставалась центром её внутренней жизни, но теперь за человеческим чувством всё чаще вставало что-то большее — судьба, вера, смерть.

В феврале произошёл один из важнейших эпизодов её личной жизни.

13 февраля Николай Недоброво читал Ахматовой и Борису Анрепу свою трагедию «Юдифь». В какой-то момент Анреп сидел с закрытыми глазами, положив руку на диван. И вдруг в ладонь ему упало что-то небольшое и тяжёлое.

Чёрное кольцо.

— Возьмите, — тихо сказала Ахматова. — Вам.

В тот же день она подарила ему экземпляр «Вечера» с надписью:

«Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет».

Через несколько дней Анреп уехал в Англию. Он собирался вернуться приблизительно через шесть недель. Но не вернулся.

Так началась долгая история разлуки, которая даст Ахматовой целый цикл стихотворений и много лет спустя превратится почти в легенду.

Чёрное кольцо станет одним из знаков этой истории.

Не просто украшением.

Обещанием.

Памятью.

А позднее — образом судьбы.

Сам Анреп всю жизнь помнил этот подарок. Ахматова тоже не забудет его. Через десятилетия она создаст «Сказку о чёрном кольце», и тот маленький предмет, брошенный в ладонь молодому офицеру зимой 1916 года, окажется способен пережить войну, революцию, эмиграцию и многие человеческие жизни.

После отъезда Анрепа стихи продолжали возникать один за другим. В марте появилась «Песенка», акростих, посвящённый ему. Позднее — «Я знаю, ты моя награда…». Любовная поэзия Ахматовой теперь уже совсем не похожа на раннюю. В ней меньше непосредственного разговора с мужчиной, больше памяти и предчувствия утраты.

Борис Анреп существовал одновременно рядом и далеко.

Он был человеком, которого она могла любить, но с которым почти невозможно было построить обычную жизнь.

Он жил в Европе.

Война разбрасывала людей по странам.

Россия всё сильнее отделялась от Запада.

А между ними оставались письма, стихи и память.

14 марта Ахматова получила письмо от Блока. Он прочёл её поэму и, как всегда, говорил без светской снисходительности. Советовал отказываться от чрезмерной экзотики, становиться «жёстче, неприглядней, больнее», но главное сформулировал предельно ясно: поэма настоящая, и сама Ахматова — настоящая. Завершил письмо почти по-дружески: ей необходимо лечиться.

Такие слова Блока значили для Ахматовой много. Он никогда не был её учителем в буквальном смысле, но его присутствие оставалось для неё одной из важнейших мер поэзии.

В конце марта она выступала на «Вечере поэтесс» в Тенишевском училище. В программе её даже не было, но Ахматову уговорили выйти на сцену. Она прочитала «Ведь где-то есть простая жизнь и свет…». К этому моменту её уже невозможно было воспринимать как одну из многих литературных женщин Петербурга. Когда в зале появлялась Ахматова, публика ждала именно её.

«Чётки» продолжали расходиться. В апреле вышло уже третье издание книги — ещё тысяча экземпляров. Для поэтического сборника тех лет это был огромный успех.

Но литературная слава существовала параллельно с очень непростой личной жизнью.

В апреле Ахматова единственный раз побывала в новом кабаре «Привал комедиантов», пришедшем на смену знаменитой «Бродячей собаке». Там произошла встреча с Ларисой Рейснер. Рейснер была взволнована уже тем, что Ахматова её заметила и заговорила с ней. Сама Ахматова позднее утверждала, что в тот момент ещё не знала об отношениях Рейснер с Гумилёвым.

Это почти удивительно, если смотреть на историю их брака со стороны.

Гумилёв жил собственной любовной жизнью.

Ахматова — собственной.

При этом они продолжали переписываться, встречаться, читать произведения друг друга, бывать вместе у знакомых.

Именно поэтому их отношения трудно описывать обычными словами «измена» или «несчастливый брак».

Они уже давно не требовали друг от друга супружеской верности в привычном смысле. Но какая-то другая, более сложная верность между ними сохранялась.

В мае Ахматова уехала в Слепнёво. Начинался новый деревенский период — один из самых плодотворных в её творчестве. Здесь, среди полей, дождей, деревянного дома, семейного быта Гумилёвых, появлялись стихи «Первый луч — благословенье Бога…», «Эта встреча никем не воспета…», «Майский снег», «Песня о песне». В июне — «Как белый камень в глубине колодца…».

Слепнёво постепенно становилось для неё особым местом.

Она никогда не чувствовала себя там полностью своей. Это было родовое гнездо семьи мужа, а не её собственный дом. Но именно эта небольшая дистанция от окружающих помогала писать. В деревне оставалось меньше литературной суеты. Здесь стихи словно собирались сами из тишины, дождя, дороги, старого дома и ожидания писем.

19 июня произошло событие совсем иного рода.

Марина Цветаева написала первое стихотворение из своего цикла «Стихи к Ахматовой»:

«О муза плача, прекраснейшая из муз!..»

Начиналась одна из самых удивительных поэтических связей XX века.

Цветаева почти не знала Ахматову лично, но уже создавала собственный миф о ней — величественный, трагический, почти царственный.

Ахматова становилась фигурой, на которую реагировали уже другие крупные поэты.

Не только читатели.

Не только критики.

Поэты.

Мандельштам писал о ней.

Блок посвящал ей стихи.

Теперь Цветаева строила вокруг её имени целый поэтический культ.

Но сама Ахматова летом 1916 года снова возвращалась к более земным вещам.

11 июля она находилась в Петербурге. В тот день горел старый деревянный Исаакиевский мост. Пламя охватило сооружение, и горящий мост медленно плыл по Неве к устью. Ахматова смотрела на это зрелище вместе с Николаем Недоброво.

Она запомнит его на всю жизнь.

Огромный деревянный мост, охваченный огнём, плывёт по реке.

За несколько месяцев до революции эта картина позднее приобретёт почти символический смысл, хотя тогда была просто чрезвычайным происшествием.

В тот же день Ахматова уехала из Петербурга в Севастополь.

Она возвращалась в места детства почти через десять лет после того времени, когда жила на даче Шмидта молодой девушкой.

Крым встретил её воспоминаниями.

Здесь когда-то происходили юношеские встречи с Гумилёвым.

Здесь он предлагал ей уехать с ним.

Здесь она отказывала.

Теперь всё изменилось.

У неё был сын.

Муж воевал.

Брак фактически существовал лишь формально.

За плечами были книги, слава, Петербург, война и болезнь.

Критики уже называли её одним из крупнейших поэтов молодого поколения.

В июле Эйхенбаум писал Жирмунскому, что Ахматову невозможно полностью объяснить принадлежностью к акмеизму: она больше любого кружка и любого направления, у неё собственный путь. Он ожидал выхода нового сборника — «Белой стаи».

Это было очень важное изменение литературного статуса.

Когда-то Ахматову объясняли через Гумилёва.

Потом — через акмеизм.

Теперь критики начинали говорить обратное: направление слишком мало, чтобы объяснить Ахматову.

Она уже сама становилась литературной величиной.

В Крыму её жизнь снова оказалась связана с Недоброво.

Перед тем как окончательно поселиться в Севастополе, Ахматова на неделю поехала в Бахчисарай, чтобы встретиться с ним.

Позднее эта поездка останется в её памяти как прощание.

Спустя почти полвека, подъезжая к Риму, Ахматова неожиданно вспомнит тот крымский вечер 1916 года: розово-алое небо, дорогу из Бахчисарая в Севастополь, птиц, улетающих через Чёрное море, и человека, с которым она простилась навсегда.

Недоброво уже был тяжело болен туберкулёзом.

Их отношения трудно назвать обычным романом. Это была очень глубокая духовная близость. Он понимал её поэзию едва ли не лучше всех современников, видел в ней силу тогда, когда другие видели лишь хрупкость и любовное страдание.

Теперь их дороги расходились.

Вернувшись в Севастополь, Ахматова сняла комнату на Екатерининской улице и стала жить одна.

Это была совсем не та романтическая южная жизнь, которую она помнила по детству.

Комната была холодной.

Она мёрзла.

Мучилась астмой.

Война ощущалась здесь значительно ближе, чем в Царском Селе. Севастополь оставался военно-морской базой, город жил известиями с фронта, кораблями, офицерами, тревогой.

Гумилёв тем временем находился в Петрограде, сдавал экзамены на офицерский чин и одновременно переживал роман с Ларисой Рейснер.

Но переписка между супругами продолжалась.

Ахматова позднее подчёркивала: за все годы их разлук не было периода, когда бы они совсем перестали писать друг другу.

Это действительно важно.

Их любовь могла закончиться.

Их брак мог разрушаться.

Но связь оставалась.

В сентябре Мандельштам опубликовал статью, где особенно точно заметил изменение ахматовской поэзии. Он писал, что для неё наступила «иная пора»: прежняя психологическая изощрённость уступала место религиозной простоте и торжественности. После «женщины», по его формуле, наступал черёд «жены». Голос отречения становился всё сильнее, а сама поэзия Ахматовой начинала приближаться к тому, чтобы стать одним из символов России.

Это было сказано ещё до революции.

Тем поразительнее точность предчувствия.

Ахматова действительно постепенно переставала быть только автором интимной женской лирики.

Она ещё не написала «Реквием».

Не пережила Гражданскую войну.

Не стояла в очередях у «Крестов».

Не знала, что произойдёт с Гумилёвым, сыном, друзьями.

Но её голос уже менялся так, словно какая-то часть будущего была ей известна.

1 октября Гумилёв писал ей в Севастополь. Жалобы в письме почти домашние: давно нет писем, не забыла ли она его? Он сообщал об экзаменах и надеялся получить отпуск, чтобы приехать к ней.

«Целую тебя, моя Анечка… Твой Коля».

Эта подпись сохранялась несмотря ни на что.

Через несколько дней Ахматова стала свидетельницей катастрофы.

7 октября в Севастопольской бухте взорвался линкор «Императрица Мария».

Она находилась вместе с сестрой Ией на Графской пристани.

Для человека, выросшего в морской семье, это событие должно было звучать особенно страшно. Отец был морским офицером. Дед участвовал в обороне Севастополя. Брат был связан с флотом. Море всегда было частью её детства и личной мифологии.

Теперь прямо перед ней война разрушала корабль в родной бухте.

В октябре появились строки «Всё отнято: и сила, и любовь…».

Слова очень точно соответствовали её состоянию того времени.

Анреп был далеко.

Недоброво уходил из её жизни.

Гумилёв жил своей жизнью.

Здоровье оставалось слабым.

Война продолжалась.

Она находилась одна в холодной съёмной комнате.

Но именно из этого почти полного опустошения рождалась новая поэзия.

В ноябре Ахматова переписывалась с Михаилом Лозинским о новом, четвёртом издании «Чёток». Книга продолжала жить и продаваться. К концу месяца её новое издание уже прошло военную цензуру.

Парадокс был очевиден.

Человеческая жизнь становилась всё беднее и тяжелее.

А литературная судьба становилась всё крупнее.

В декабре Ахматова гостила у Юнии Анреп на Бельбеке. Затем написала стихотворение «Судьба ли так моя переменилась…».

В середине декабря она уехала из Крыма в Петроград. В Москву попала как раз в дни убийства Распутина.

Империя уже стремительно двигалась к концу.

Оставалось всего два месяца до Февральской революции.

Но пока Ахматова отправилась в Слепнёво.

В сочельник к ним неожиданно приехал с фронта Гумилёв. Они вместе отправились в деревню. Николай пробыл там всего два дня и снова уехал.

Новый, 1917 год Ахматова встретила без него.

Именно зимой 1916 года критика окончательно признала то, что происходило в её поэзии. В статье «Преодолевшие символизм» Виктор Жирмунский назвал Ахматову наиболее значительным поэтом молодого поколения. Она уже не воспринималась просто как одна из представительниц акмеизма. Её стихи были самостоятельным явлением.

1916 год оказался годом разлук.

Анреп уехал в Англию.

Недоброво ушёл из её жизни.

Гумилёв то появлялся, то снова отправлялся в армию.

Ахматова сама металась между Царским Селом, Слепнёвом, Петербургом, Бахчисараем и Севастополем.

Но странным образом именно в этом постоянном расставании её собственный голос становился всё устойчивее.

Когда-то она определяла себя через отношения с другими людьми: дочь, сестра, жена, возлюбленная.

Теперь постепенно появлялась иная опора.

Поэзия.

Она уже могла потерять любовь и превратить потерю в стихотворение.

Могла ждать человека, который не возвращается, и делать из ожидания книгу.

Могла услышать, что жизнь снова рушится, и находить для этого точные слова.

Из стихов 1915–1916 годов постепенно складывалась «Белая стая».

Название ещё только готовилось стать названием книги, но внутренне книга уже существовала.

И сама Ахматова становилась другой.

Не той молодой женщиной из «Чёток», для которой весь мир умещался между двумя людьми.

Мир расширялся.

В него входили война, Россия, смерть, вера, отказ, одиночество.

До революции оставались считаные недели.

Впереди был 1917 год — год «Белой стаи», Февральской и Октябрьской революций, нового возвращения Анрепа и окончательного исчезновения той России, в которой родилась Анна Горенко.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g