Анна Ахматова. 1915

Глава двенадцатая. Война, любовь и болезнь

1915 год Анна Ахматова встретила уже не той молодой женщиной, которая ещё недавно входила в литературный Петербург почти робко, спрашивая у старших поэтов, стоит ли ей вообще писать стихи. Теперь её знали. «Чётки» сделали её знаменитой, стихи читали вслух, переписывали, обсуждали в газетах и журналах. Одни критики восхищались новым голосом, другие продолжали упрекать её в узости мира и однообразии любовных переживаний. В первый же день нового года появилась статья, где о её стихах говорилось именно так: круг их «страшно ограничен», а однообразие тягостно.

Но сама жизнь уже разрушала подобные представления о маленьком и замкнутом мире ахматовской поэзии.

Шла война.

Гумилёв был на фронте.

Европа, по которой они ещё несколько лет назад путешествовали как молодые литераторы, превратилась в пространство армий, окопов, госпиталей и похоронных извещений.

В начале января Ахматова вернулась из Киева в Царское Село. Гумилёв вскоре приехал с фронта в Петроград. В конце месяца супруги снова оказались рядом — и почти сразу вошли в привычную литературную жизнь столицы. 25 января в Александровском зале Городской думы состоялся большой вечер «Писатели — воинам». На одной сцене выступали Блок, Северянин, Кузмин, Мандельштам, Сологуб и Ахматова. Она читала не только собственные произведения, но и военные стихи Николая Гумилёва. Через два дня оба были среди участников вечера в «Бродячей собаке», а 29 января Ахматова читала стихотворение, посвящённое Пушкину, в Тенишевском училище.

Внешне всё могло казаться почти прежним. Те же залы, знакомые фамилии, чтения, публика. Но война уже меняла смысл этих вечеров. Стихи теперь читали «воинам», собирали деньги для лазаретов, обсуждали вести с фронта. Гумилёв появлялся в столице ненадолго и снова уезжал.

У самой Ахматовой тоже возникли тревожные проблемы со здоровьем. В конце января знакомые уже передавали слухи, что врачи обнаружили у неё болезнь сердца и что у неё идёт кровь горлом. Пока диагнозы были неясными и противоречивыми, но тема болезни постепенно входила в её жизнь всерьёз.

На рубеже января и февраля Ахматова читала друзьям только что законченную поэму «У самого моря». Среди слушателей находились Гумилёв, Шилейко, Недоброво, Чудовский, Елизавета Кузьмина-Караваева. Поэма была связана с южным миром её детства — морем, Севастополем, ощущением юности и почти сказочной свободы. Но написана она была уже человеком, который понимал, насколько безвозвратно детство ушло.

В феврале Гумилёв снова отправился на фронт.

11 февраля Ахматова присутствовала в «Бродячей собаке» на знаменитом «Вечере пяти», где Маяковский прочитал стихотворение «Вам». Публика была потрясена. По воспоминаниям Ахматовой, в зале кричали, кто-то падал в обморок, а Маяковский стоял на эстраде совершенно спокойно и курил огромную сигару. Именно таким она запомнила его — молодым, красивым, большеглазым, неподвижным среди возмущённой публики.

Через несколько дней они снова встретились на именинах Фёдора Сологуба. После громкой, вызывающей поэзии Маяковского стихи Ахматовой производили на слушателей почти противоположное впечатление — тишины и чистоты.

Они были двумя совершенно разными голосами одной эпохи.

Маяковский входил в зал как взрыв.

Ахматова заставляла зал затихнуть.

В марте в «Аполлоне» появилась поэма «У самого моря». Один из первых читателей назвал её «хрустальной полупечальной глубиной». Всё очевиднее становилось, что Ахматова выходит за пределы короткого психологического стихотворения, которым критики пытались ограничить её дар.

Но главным событием этой весны для её личной жизни стала встреча с Борисом Анрепом.

В источниках существует некоторая разница в датировке самого первого знакомства — упоминается и 1914 год, — однако сама Ахматова связывала настоящее начало их общения с Великим постом 1915 года в Царском Селе, в доме Николая Недоброво. 15 марта, в Вербную субботу, там находился офицер Борис Васильевич Анреп. Они провели вместе вечер, затем виделись ещё два дня. На третий день он уехал, и Ахматова провожала его на вокзал. Именно с этой встречей она впоследствии связывала стихи, вошедшие в «Белую стаю».

Анреп был художником-мозаичистом, человеком европейской культуры, много жившим за границей. Теперь война возвращала его в Россию как офицера.

Любопытно и почти жестоко устроилась эта история: познакомил Анрепа с Ахматовой Недоброво.

Недоброво сам был глубоко увлечён ею. Он внимательно читал её стихи, писал о ней, видел в её характере не ту слабую и измученную любовью женщину, которую изображали некоторые критики, а сильного человека. Их духовная близость была значительной.

Но именно человек, которого Недоброво привёл в её жизнь, вскоре занял в чувствах Ахматовой совсем другое место.

После отъезда Анрепа появляются «Сон», затем «Я улыбаться перестала…». Начинается одна из важнейших любовных линий её поэзии следующих лет.

Здесь особенно важно не превращать биографию в простую схему «муж — любовник». Брак Ахматовой и Гумилёва к этому времени уже давно существовал по совершенно особым правилам. Они были свободны друг от друга в личных увлечениях, но продолжали оставаться связанными гораздо глубже — сыном, литературой, прошлым, каким-то необычным взаимным признанием.

Ахматова могла любить другого человека и одновременно внимательно следить за фронтовой судьбой Гумилёва.

А Гумилёв мог иметь собственные романы и всё равно оставаться одним из самых серьёзных читателей её стихов.

28 марта Ахматова снова выступала на большом благотворительном вечере «Поэты — воинам». Среди участников были Блок, Сологуб, Северянин. Нина Берберова запомнила Ахматову в белом платье со «стюартовским» воротником — стройную, черноволосую, необычайно красивую. Она читала медленно, сложив руки у груди, и особенно запомнилось стихотворение, начинавшееся словами «Вестей от него не получишь больше…». На этом вечере присутствовал молодой Сергей Есенин. Возможно, именно тогда он впервые увидел Ахматову.

Пока они ещё не были знакомы.

К концу года произойдёт их настоящая встреча.

Весной жизнь Ахматовой всё отчётливее соединяла два совершенно разных пространства — литературную славу и тревожный военный быт.

Гумилёв оказался в лазарете.

12 апреля, идя к нему через Троицкий мост, Ахматова сочинила стихотворение «Думали: нищие мы, нету у нас ничего…». Она пришла в лазарет и сразу прочитала его Николаю. Ей самой стихотворение казалось скорее отрывком, и она не хотела его печатать. Гумилёв настоял: именно так и нужно публиковать.

Эта сцена очень точно показывает то, что сохранялось между ними даже после фактического исчезновения обычной супружеской близости.

Она приходила к нему в госпиталь со стихами.

Он слушал их как профессиональный поэт.

Спорил.

Советовал.

Определял, что закончено, а что нет.

Они всё больше становились друг для друга не просто бывшими возлюбленными, ещё не разведёнными супругами, а людьми одной профессии.

И Гумилёв всё яснее понимал масштаб Ахматовой.

В апреле она переехала из Царского Села в Петроград, чтобы чаще навещать его. Маленький Лёва остался у бабушки. Ахматова сняла комнату на Пушкарской улице, в доме, который называли «Пагодой». Комната была сырой и тёмной. Погода стояла плохая. Именно там, по собственным воспоминаниям Ахматовой, бронхит перешёл в болезнь лёгких, которая впоследствии станет серьёзной угрозой. Она провела на Пушкарской приблизительно апрель и май.

В эти же недели литературная известность продолжала расти, как будто не замечая её физической слабости.

Поэму «У самого моря» хвалили всё серьёзнее. Георгий Адамович писал, что в России, пожалуй, нет другого поэта, имя которого было бы окружено такой нежностью читателей. Более того, он решился на гораздо более сильное утверждение: «Ахматова — большой и прекрасный поэт».

Это было уже не обещание таланта.

Это было признание состоявшегося поэта.

11 мая Ахматова написала «Молитву» — одно из тех стихотворений военного времени, в которых личное постепенно становится общим. Война меняла её поэзию. Любовная драма никуда не исчезала, но рядом с ней возникала совсем иная мера страдания.

К концу мая вышло второе издание «Чёток».

Всего год прошёл после первого.

Книга потребовалась читателям снова. Одновременно появлялись новые статьи о самой Ахматовой, готовились серьёзные критические работы.

То, чего Гумилёв шутливо опасался ещё перед первым изданием, начинало сбываться: Ахматову действительно читали всё шире.

В начале июня она уехала в Слепнёво.

Там был Лёва.

Там можно было хотя бы на время отойти от петроградских чтений, госпиталей и литературной суеты.

Но война присутствовала и в деревне.

28 июня Ахматова писала Сологубу: она живёт с сыном, Николай Степанович снова отправился на фронт, уже две недели от него нет никаких известий.

Ожидание письма становилось частью повседневности.

Газеты приходили нерегулярно.

Известия о военных событиях запаздывали.

Гумилёва переводили с места на место, и письма приходили всё реже.

Он, однако, продолжал интересоваться её стихами. В июле писал с фронта, спрашивал, почему она не присылает новых произведений, признавался, что думает о ней.

Анна отправляла ему новые стихи.

В середине июля состояние её здоровья резко ухудшилось.

Ахматова позднее вспоминала:

«В Слепневе я очень заболела — туберкулёз стал развиваться».

Было принято решение отправить её на юг.

Страх перед туберкулёзом сопровождал семью Горенко давно.

От этой болезни умерла старшая сестра Инна.

Сама Анна ещё в юности боялась, что повторит её судьбу.

Теперь страх превращался в диагноз.

И именно в этот момент пришло одно из самых сильных профессиональных признаний от Гумилёва.

Получив новые стихи жены, он написал, что они очень хороши, отметил новое для неё композиционное мастерство и сделал вывод:

она уже не просто лучшая русская поэтесса — она «просто крупный поэт».

Очень важна именно эта перемена слова.

Не «поэтесса».

Поэт.

Для Гумилёва, человека чрезвычайно серьёзно относившегося к ремеслу стиха, это была высочайшая оценка.

В том же июле в «Русской мысли» появилась большая статья Николая Недоброво «Анна Ахматова».

Этой статье предстояло стать одной из самых глубоких работ о ранней Ахматовой.

Недоброво увидел в ней то, чего не замечали многие другие критики.

Критики смотрели на сюжеты стихов и видели женщину, которую бросают, которая страдает, ждёт, ревнует, просит.

Недоброво смотрел глубже.

За лирической героиней, которой причиняют боль, он увидел огромную внутреннюю силу.

И в дальнейшем именно это понимание окажется пророческим.

Потому что женщине, способной написать «Реквием», пройти через аресты сына, блокаду, травлю и десятилетия запретов, действительно нельзя было быть только хрупкой жертвой любви.

Летом 1915 года эта сила уже понадобилась ей не только в стихах.

В начале августа Гумилёв ненадолго приехал с фронта в Царское Село. Они снова были вместе, бывали на благотворительном вечере у Сологуба. Затем Николай снова уехал.

И почти сразу врач профессор Ланг окончательно подтвердил у Ахматовой туберкулёзный процесс в верхушке правого лёгкого. Он предписал лечение и велел ежедневно проводить по шесть часов на воздухе.

Она готовилась ехать лечиться.

Но вместо этого получила телеграмму:

отец тяжело болен.

Ахматова приехала на Крестовский остров, на набережную Средней Невки.

Андрей Антонович Горенко умирал.

Тот самый отец, который когда-то шутливо называл маленькую Анну «декадентской поэтессой». Тот самый человек, который не хотел, чтобы дочь подписывала стихи фамилией Горенко. Из-за него когда-то и возникло литературное имя Ахматова.

Их отношения не были простыми.

После разрыва родителей Анна писала об отце очень жёстко, утверждала, что не любит его и не собирается ему подчиняться.

Прошли годы.

Теперь дочь приехала ухаживать за умирающим человеком.

Она провела возле него двенадцать дней.

Сознание отца временами уже путалось. Иногда он говорил странные фразы. Одна из них удивительным образом словно подводила итог судьбам двух людей рядом с Анной:

— Николай Степанович — воин, а ты — поэзия.

Особенно отец ждал младшего сына Виктора, находившегося на морской службе.

Ночью просыпался и просил Анну позвонить в Морской корпус, узнать, не вернулся ли Виктор. Она выходила в соседнюю комнату, делала вид, что звонит, затем возвращалась и успокаивала его: гардемарины скоро приедут.

Виктор успел.

Он вернулся за пять часов до смерти отца.

25 августа 1915 года Андрей Антонович Горенко умер.

Через два дня его похоронили на Волковом кладбище.

После похорон Ахматова вернулась в Царское Село и почти сразу слегла.

Собственная болезнь соединилась с нервным и физическим истощением. Зиму 1915–1916 годов она впоследствии вспоминала как время почти постоянного лежания. Утром вставала, одевалась, надевала шёлковый пеньюар — и снова ложилась.

При этом продолжала писать.

Продолжала печататься.

Продолжала оставаться литературной фигурой, о которой спорили.

Есть даже почти комическая бытовая деталь этого времени. Гонорар ей отправили на имя «Анны Ахматовой». Но для почтового ведомства такого человека не существовало. По документам она была Анной Андреевной Гумилёвой. Литературная фамилия уже была известна всей читающей России, а государственная почта отказывалась выдавать ей деньги.

Так рядом существовали две женщины.

Анна Гумилёва — по паспорту.

Анна Ахматова — для литературы.

И вторая уже становилась гораздо реальнее первой.

Осенью врачи отправили её в Финляндию, в санаторий Хювинккя неподалёку от Гельсингфорса.

Предполагалось, что воздух и покой помогут лёгким.

Произошло обратное.

Ахматова чувствовала себя всё хуже. Она почти не ела, не спала, слабела. Много читала, но лечение не приносило облегчения. Гумилёв дважды приезжал к ней.

Наконец она попросила его увезти её.

Сказала почти с чёрным юмором:

— Увези меня умирать-то хоть.

После возвращения в Петербург ей, вопреки ожиданиям, довольно быстро стало лучше.

Они снова поселились в Царском Селе.

Но даже устройство дома показывало, во что превратился их брак.

Ахматова жила в кабинете.

Гумилёв — наверху, в крошечной комнате.

Так они проведут зиму.

Рядом — и отдельно.

Между тем популярность «Чёток» продолжала расти. Издатели предлагали новые издания. Один из них приехал прямо в Царское Село просить у Ахматовой права на книгу. Она отказала: предпочитала издавать свои произведения сама.

Это уже совсем иной уровень уверенности, чем несколько лет назад, когда она робко спрашивала Брюсова, нужно ли ей заниматься поэзией.

Теперь вопрос стоял не в том, писать ли ей.

А в том, кому она позволит себя издавать.

В декабре Ахматова вернулась к литературным вечерам.

На заседании Общества ревнителей художественного слова она появилась в чёрном. Вячеслав Иванов, видимо решив, что траурное платье — одна из её знаменитых стилизаций, спросил, почему она так одета.

Ахматова ответила просто:

— Я в трауре. У меня умер отец.

Иванов смутился и отошёл.

На следующий день у Сологуба проходил парадный вечер в честь того же Вячеслава Иванова. Был великолепный ужин, собирались литературные знаменитости. Мандельштам подошёл к Ахматовой и тихо заметил:

— Мне кажется, что один мэтр — это зрелище величественное, а два — немного смешное.

Такие реплики были частью их дружбы.

За внешней серьёзностью Серебряного века постоянно существовали юмор, насмешка, литературная игра.

Но год завершился встречей с человеком совсем другого поколения.

25 декабря в Царское Село приехали Николай Клюев и молодой Сергей Есенин.

Клюев представил своего младшего товарища Ахматовой.

Есенин перед этой встречей волновался.

Он знал Ахматову по стихам, представлял её заранее, почти боялся увидеть женщину, которая так откровенно раскрывала в печати внутреннюю жизнь.

Реальная Ахматова оказалась совсем не той, которую он создал в воображении.

Она встретила его доброжелательно и подарила поэму «У самого моря» с надписью:

«Сергею Есенину — Анна Ахматова. Память встречи. Царское Село».

Но Есенин вернулся от неё странно разочарованным и только повторял:

— Она совсем не такая, какой представлялась мне по стихам.

Это, пожалуй, один из любопытнейших эпизодов её ранней славы.

Читатели уже создавали собственную Ахматову.

По стихам они представляли женщину трагическую, влюблённую, страдающую, почти неземную.

А встречали умного, ироничного, иногда холодного, очень наблюдательного человека, не стремившегося соответствовать собственным стихам.

Так литература начинала создавать вокруг неё миф.

А сама Ахматова всю жизнь будет с этим мифом спорить.

1915 год оказался одним из самых тяжёлых и одновременно самых плодотворных в её ранней жизни.

Гумилёв находился на фронте.

Анреп вошёл в её судьбу.

Недоброво написал о ней одну из важнейших критических статей.

«Чётки» вышли вторым изданием.

«У самого моря» получила признание.

Возникли стихи, которые позже войдут в «Белую стаю».

Но рядом с литературным успехом стояли болезнь, страх туберкулёза, госпитали, военные письма и смерть отца.

Когда-то критики обвиняли Ахматову в том, что её поэзия знает только любовь мужчины и женщины.

1915 год начинал разрушать этот маленький мир.

В её стихи всё настойчивее входили война, смерть, Россия, молитва, вера, ожидание катастрофы.

Любовь оставалась.

Но становилась уже частью чего-то гораздо большего.

И, возможно, именно здесь начинается путь от поэта «Чёток» к автору «Белой стаи» — той Ахматовой, для которой личная судьба всё сильнее будет совпадать с судьбой времени.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g