Анна Ахматова. 1914-1915

Анна Ахматова. 1914

Глава одиннадцатая. Год «Чёток» и начала войны

1914 год начинался для Анны Ахматовой так, словно всё вокруг подтверждало её стремительный литературный взлёт. Ей было двадцать четыре года. Всего два года назад вышел скромным трёхсотэкземплярным тиражом первый сборник «Вечер», а теперь её имя уже знали в литературном Петербурге. Её ждали на чтениях, обсуждали в журналах, изображали художники, ей посвящали стихи. Она появлялась в «Бродячей собаке», на заседаниях поэтических обществ, на вечерах у знакомых литераторов — и почти всюду оказывалась в центре внимания.

Но одновременно рассыпалась другая часть её жизни.

Брак с Николаем Гумилёвым существовал всё больше как союз двух самостоятельных людей. Они были связаны сыном, общей литературной средой, многими годами прошлого, но той близости, ради которой Гумилёв когда-то годами добивался Анны Горенко, почти не осталось. Позднее Ахматова сама относила окончательное физическое отдаление от мужа примерно к 1914 году и связывала его с появлением в жизни Гумилёва Татьяны Адамович.

Это не означало мгновенного семейного разрыва. Они продолжали жить под одной фамилией, переписываться, обсуждать стихи, ездить вместе в Слепнёво, заботиться о сыне. Но внутренняя свобода, которую супруги фактически признали друг за другом ещё раньше, теперь становилась реальностью.

И почти одновременно рядом с Ахматовой появлялись другие мужчины — не обязательно любовники в привычном смысле, но люди, каждый из которых по-своему попадал в сильное поле её жизни: Блок, Недоброво, Лурье, позже Анреп. Вокруг неё начинала складываться та сложная сеть литературных дружб, увлечений и эмоциональных связей, которая позднее породит огромное количество легенд.

Особое место уже занимал Александр Блок.

В первые дни января Ахматова написала стихотворение «Я пришла к поэту в гости…» и посвятила его Блоку. Она отправила ему стихотворение вместе с благодарностью за подписанные книги. Блок записал у себя: «Письмо и стихи от А. А. Ахматовой». Через несколько недель он попросил разрешения напечатать рядом в журнале «Любовь к трём апельсинам» её стихотворение, посвящённое ему, и собственное стихотворение «Анне Ахматовой».

Для литературного Петербурга этого было вполне достаточно, чтобы начать создавать роман.

Миф о Блоке и Ахматовой будет жить десятилетиями. Им станут приписывать тайные свидания, большую любовь, почти мистическую связь. Ахматова позднее немало раздражалась из-за подобных домыслов. Но взаимное поэтическое внимание действительно существовало и было сильным. Блок был для неё не просто известным писателем. Он олицетворял целую эпоху русской поэзии, уже достигшую вершины в тот момент, когда она сама только входила в литературу.

Её присутствие действовало и на других.

В январе Осип Мандельштам написал знаменитое стихотворение «Ахматова» — «Вполоборота, о, печаль…». Поводом стал вечер, связанный с «Бродячей собакой». После большого шумного собрания часть компании перебралась в знакомый подвальчик на Михайловской площади. Ахматова стояла на эстраде, разговаривала, затем, не меняя позы, по просьбе присутствующих прочитала стихотворение. Мандельштам подошёл к ней, поражённый не только стихами, но и тем, как она стояла и читала.

Она уже превращалась в образ.

Длинная шаль, профиль, движение головы, медленное чтение, почти неподвижная фигура — всё это современники начинали воспринимать как нечто неотделимое от самой поэзии.

Но за этой внешней театральностью шла очень напряжённая работа.

Ахматова готовила второй сборник.

В январе литераторы уже знали, что новая книга близка. Именно ей вскоре предстояло изменить масштаб её известности.

Параллельно шла обычная для той эпохи петербургская литературная жизнь: чтения, доклады, рауты, споры. Ахматова слушала Вячеслава Иванова, бывала у Николая Недоброво, выступала на «Вечере лирики» в «Бродячей собаке». Ей посвящали мадригалы. Её портрет обсуждали так же охотно, как стихи.

В феврале на диспуте «О новом слове» в Тенишевском зале Ахматова прочитала «Вечером» — «Звенела музыка в саду…». Там же произошло знакомство с композитором Артуром Лурье. По её поздней записи, было несколько свиданий, после чего они расстались. Позднее эта история тоже обрастёт версиями и домыслами, но сама Ахматова фиксировала её гораздо сдержаннее.

В феврале рядом появляется и имя Николая Пунина. Пока почти незаметно: Ахматова рекомендует его как сотрудника «Аполлона» для посещения «Бродячей собаки». Никто тогда не мог знать, что через несколько лет Пунин станет одним из главных мужчин её жизни, а много позднее его арест и гибель войдут в самую страшную часть её биографии.

Но весной 1914 года всё это находилось ещё впереди.

Главное событие произошло в марте.

В Петербурге вышли «Чётки».

Книга поступила в продажу 11 марта; сама Ахматова позднее называла датой выхода 15 марта. Тираж составлял тысячу экземпляров — более чем втрое больше, чем у «Вечера». Когда они с Гумилёвым обсуждали тираж, Николай будто бы задумчиво сказал:

— А может быть, её придётся продавать в каждой мелочной лавке.

Фраза оказалась почти пророческой.

«Чётки» сделали Ахматову знаменитой.

Не просто известной в небольшой петербургской литературной компании, а действительно читаемой.

Книга попадала в руки людей, которые никогда не бывали ни на «Башне», ни в «Бродячей собаке», не знали лично Гумилёва, Блока или Кузмина и мало интересовались спорами символистов с акмеистами. Они открывали стихотворение — и узнавали собственную жизнь.

В этом заключалась одна из загадок Ахматовой.

Её мир был внешне очень узок: встреча, ожидание, ревность, уход любимого, случайная фраза, прикосновение руки, окно, дверь, платье, перчатка. Критики немедленно начнут упрекать её именно в этой ограниченности. Но то, что одним казалось теснотой тем, оказалось источником невероятной силы.

Ахматова умела сделать частный момент всеобщим.

Женщина остаётся одна после объяснения с мужчиной.

Человек ждёт письма.

Другая старается не показать боли.

Кто-то медленно уходит по лестнице.

У Ахматовой вся трагедия могла поместиться в жесте, интонации, случайно неправильно надетой перчатке.

Читатель не получал объяснения происходящего — он попадал внутрь сцены.

Именно это сразу почувствовал Ходасевич, писавший о простоте и немногословии стихов, в которых очень многое сознательно оставлено невысказанным. Другие критики говорили о «колдовской притягательности», о точности, искренности, о новом женском голосе. Были и противоположные отзывы: Ахматову упрекали в узости мира, бесконечной любви, болезненности, однообразии.

Но уже сам масштаб спора означал успех.

Критика спорила не о том, есть ли у неё талант.

Спорили о том, что с этим талантом произойдёт дальше.

Ахматова рассылала «Чётки» знакомым. Один экземпляр отправила Блоку с надписью:

«От тебя приходила ко мне тревога
И уменье писать стихи».

Другие экземпляры ушли Брюсову, Чулкову, Лозинскому, Сологубу, Эйхенбауму. На книге для Гумилёва она написала почти по-домашнему и вместе с тем собственнически: «Мои “Чётки” никому нельзя давать».

Гумилёв сам написал большую рецензию на книгу жены.

Это был уже не снисходительный отзыв мужа, который когда-то сомневался в её литературных занятиях. Он признавал огромное движение вперёд от «Вечера» к «Чёткам»: стих стал твёрже, слова — точнее и скупее, исчезла прежняя разбросанность.

Но особенно существенно другое замечание Гумилёва: в стихах Ахматовой, по его словам, получили голос женщины, которые прежде в русской поэзии почти не говорили собственным языком.

Он увидел то, что позднее станет очевидным для миллионов читателей.

В русской лирике появилась женщина, которая говорила не «женскими стихами», как снисходительно называли подобную литературу, а собственным голосом.

Голосом, которому не нужно было оправдываться.

Вокруг «Чёток» возник настоящий шум. Одни хвалили, другие обвиняли Ахматову в том, что весь её мир ограничен любовью. Мариэтта Шагинян увидела в её стихах одновременно чувственность, холодность и любопытство. В других рецензиях говорили о религиозности, «любовной пытке», искусственности. Кто-то называл её поэзию почти бескровной.

Ахматова всё это читала.

Иногда с интересом.

Иногда с раздражением.

Иногда с тревогой.

Несмотря на быстро растущую славу, абсолютной уверенности в себе у неё ещё не было.

Она могла уже получать восторженные отзывы и одновременно беспокоиться, что очередной автор в «Русской мысли» устроит ей «страшную казнь».

Её самоощущение поэта ещё было хрупким.

Но читатель уже выбрал её.

Тираж расходился.

Начинали говорить о новом издании.

Весной рядом с Ахматовой особенно заметно присутствовал Николай Недоброво — поэт, критик, человек тонкой литературной культуры. Он работал над большой статьёй о ней, писал ей стихи, обсуждал её творчество с Борисом Анрепом. Судя по переписке, Недоброво был увлечён Ахматовой очень глубоко. Он даже поселился в Царском Селе, чтобы быть ближе к ней.

Именно Недоброво позже напишет одну из самых проницательных статей об Ахматовой, увидев в её кажущейся слабости противоположное — необычайную силу.

Внешне она могла казаться хрупкой, измученной любовью женщиной.

Но Недоброво заметил другое.

За всем страданием находилась воля.

Весной 1914 года эта сторона Ахматовой была особенно заметна. У неё огромный успех, вокруг — мужчины, поклонники, критики, литературные интриги; одновременно брак фактически подходит к внутреннему завершению.

В стихах появляется строка:

«Мужа к милой провожу…»

Позднее Ахматова прямо связывала её с романом Гумилёва и Татьяны Адамович.

По воспоминаниям, в Слепнёве возник даже разговор о разводе. Гумилёв будто бы сам предложил его. Ахматова согласилась сразу, поставив лишь условие: Лев должен остаться с ней. В дело вмешалась мать Гумилёва, Анна Ивановна, заявившая сыну, что любит внука больше и его самого, и Анны. Развод тогда не состоялся.

Это очень характерно для их брака.

Ни сцен ревности, ни попыток удержать друг друга любой ценой.

Но и окончательно разорвать связь они пока не могли.

В мае супруги уехали в Слепнёво.

Анна была чрезвычайно худа. Чёлка отросла почти до губ. В деревне появились «Уединение», «Белая ночь». Но жить спокойно она не могла. Через пару недель снова уехала: сначала Петербург, потом Дарница под Киевом, где находилась мать.

Её письма этого лета полны усталости.

«Мечусь по разным городам, и везде страшно пусто и невыносимо», — писала она Лозинскому.

Она ещё не знала, насколько буквально через несколько недель привычный мир действительно станет пустым.

В начале июля Ахматова ехала обратно в Слепнёво через Москву.

Она села в первый подвернувшийся почтовый поезд и курила на открытой площадке вагона. На маленькой станции поезд неожиданно остановился, чтобы выбросить мешок с почтой.

И перед ней вдруг появился Блок.

Совершенно случайно.

Он спросил:

— С кем вы едете?

Ахматова успела ответить:

— Одна.

Через мгновение поезд пошёл дальше.

Эта сцена будто написана самой Ахматовой: пустая платформа, почтовый поезд, несколько секунд встречи, два человека, которым не хватает времени даже закончить разговор. Блок в тот же день тоже отметил эту случайную встречу в своей записной книжке.

10 июля она приехала в Слепнёво.

Там был маленький Лёва.

В письмах Гумилёву появляется совсем другая Ахматова — не загадочная муза «Бродячей собаки», а женщина, которая пишет о здоровье сына, деньгах, заложенных вещах, рецензиях на собственную книгу. Она сообщает, что целыми днями лежит на диване, иногда читает, но чаще пишет стихи. Деньги заканчиваются; хорошо бы получить что-нибудь от продажи «Чёток». Просит мужа не забыть выкупить заложенные вещи.

В одном письме между разговорами о литературной критике возникает почти домашняя фраза:

«Левушка здоров и всё умеет говорить».

Литературная знаменитость и молодая мать существуют здесь совершенно рядом.

И вдруг — 19 июля.

Война.

Германия объявила войну России.

Ахматова позднее запомнила этот день почти с физической ясностью:

утром она ещё писала спокойные стихи совсем о другом, а вечером «вся жизнь вдребезги».

Это, пожалуй, одна из самых точных формул конца Серебряного века.

Конечно, «Бродячая собака» ещё будет существовать.

Поэты продолжат писать.

Выходить будут книги и журналы.

Но мир, внутри которого возникла Ахматова, уже кончился.

Молодые люди, ещё вчера спорившие об акмеизме и символизме, теперь отправлялись на фронт.

Гумилёв почти сразу решил идти добровольцем.

Несмотря на то что ранее был освобождён от военной службы, он поступил в Гвардейский запасной кавалерийский полк. Для него война означала не только опасность, но и возможность прожить ту героическую жизнь, которую он годами создавал в стихах и собственном воображении.

В первые августовские дни произошла одна из самых удивительных сцен эпохи.

На Царскосельском вокзале встретились Блок, Гумилёв и Ахматова.

Они обедали втроём.

Гумилёв уже был в солдатской форме.

После того как Блок ушёл, Николай сказал жене примерно следующее: неужели и его могут отправить на фронт? Это всё равно что жарить соловьёв.

В этой фразе был весь Гумилёв: он сам рвался воевать, но Блоку словно отказывал в праве принадлежать обыкновенной войне.

Блок был поэтом.

Соловьём.

Его следовало сохранить.

В августе Гумилёв поступил в полк.

Анна оставалась с сыном.

Война входит в её стихи сначала не батальными картинами, а ожиданием, тревогой, предчувствием смерти. Это совершенно ахматовский взгляд: не поле боя, а человек, который ждёт письма; не атака, а женщина, к которой может больше не вернуться любимый.

Позднее современники заметят именно это. В одной из рецензий на военные стихи Ахматовой скажут, что она единственная подошла к событиям не извне, а изнутри, через личное человеческое переживание.

В сентябре она сама поехала к Гумилёву в полк под Новгородом.

Одна.

Это была не совсем привычная поездка жены к мужу. Их отношения уже давно были слишком свободными и слишком сложными для обычной супружеской истории. Но между ними сохранялась глубокая связь — возможно, уже даже не столько любовная, сколько человеческая.

Гумилёв писал ей с фронта.

В одном из писем вспоминал её стихи и просил быстрее закончить поэму, которая вскоре станет «У самого моря». Он подписывался по-прежнему ласково:

«Твой Коля».

Она отправляла в журналы его фронтовые стихи.

Он интересовался её работой.

Их брак мог распадаться как брак, но литературное товарищество не исчезало.

Война привела в её жизнь ещё одного человека.

Бориса Анрепа.

Художник-мозаичист, много живший в Европе, вернулся в Россию из-за войны и как офицер запаса должен был отправиться на фронт. С Ахматовой его познакомил Недоброво.

Для Недоброво эта встреча оказалась почти трагической.

Человек, которого он сам привёл к Ахматовой, очень скоро станет для неё значительно важнее его самого.

Пока, однако, это было только знакомство.

Одновременно возникало новое сближение с Пуниным.

24 октября они случайно встретились в поезде, ехавшем в Царское Село, и впервые по-настоящему разговорились.

Пунин записал впечатление от этой встречи в дневнике. Перед ним была женщина в чёрном котиковом пальто и чёрной бархатной шляпе — необычайно худая, бледная, стройная. Он назвал её почти одновременно «бессмертной» и «мистической», восхищался умом, культурой, устойчивостью её взглядов и тут же раздражался тем, что считал её позёрством.

Очень характерная реакция.

Ахматова редко оставляла людей равнодушными.

Осенью художница Ольга Делла-Вос-Кардовская начала писать её портрет.

Сеанс следовал за сеансом.

Именно этот образ — высокая молодая Ахматова с характерным профилем — станет одним из самых известных её портретов.

В это же время она заканчивает поэму «У самого моря».

Так странно соединяется осень 1914 года: муж на фронте, Европа погружается в войну, а Ахматова сидит перед художницей, работает над поэмой, встречается с литераторами, участвует в остатках прежней петербургской жизни.

Серебряный век ещё не знает, что он уже заканчивается.

21 ноября в «Бродячей собаке» состоялся «Вечер поэтов петроградского Парнаса». Ахматова была среди участников.

В конце ноября собрались отметить пятую годовщину смерти Иннокентия Анненского.

Пришли всего несколько человек.

Сын Анненского даже спросил, не лучше ли закрыть собрание, раз память отца почти никому уже не нужна.

Для Ахматовой это, должно быть, было особенно болезненно. Анненский оставался одним из тех поэтов, которым она чувствовала себя обязанной внутренне.

В декабре пришла весть о военной награде Гумилёва — Георгиевском кресте.

В середине месяца он ненадолго приехал в Петроград.

На Рождество супруги отправились вместе в сторону фронта. До Вильно ехали вдвоём. Там переночевали в гостинице.

Утром Ахматова увидела из окна людей, которые на коленях двигались к Остробрамской иконе Божией Матери.

Затем Гумилёв отправился дальше.

Она — в Киев, к матери.

Так закончился 1914 год.

В январе Ахматова была молодой знаменитой поэтессой «Бродячей собаки», окружённой стихами, мадригалами, разговорами о Блоке и новым сборником.

В марте вышли «Чётки», и успех оказался почти мгновенным.

К лету её имя уже знала читающая Россия.

А потом началась война.

И всё, что казалось главным — акмеизм, споры, рецензии, любовные истории, журнальные распри, — внезапно изменило масштаб.

Гумилёв ушёл на фронт.

Анреп собирался на фронт.

Вчерашние посетители литературных кафе надевали форму.

Самой Ахматовой предстояло научиться жить в мире ожидания известий и похоронных сообщений.

Но произошла и другая, необратимая перемена.

В 1914 году она окончательно перестала быть молодой перспективной поэтессой.

После «Чёток» русская литература уже не могла существовать так, словно Анны Ахматовой в ней нет.

Ей было двадцать пять лет.

И самая страшная часть её века только начиналась.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g