Анна Ахматова. 1911–1913

Глава десятая. Рождение поэта

1911 год начался для Анны Ахматовой в разлуке с мужем. Николай Гумилёв находился в Абиссинии. Молодой брак почти сразу приобрёл странную форму: супруги легко расставались на месяцы, жили каждый своей жизнью и, судя по словам самого Гумилёва, будто надеялись длительными разлуками поддерживать взаимную влюблённость. Для семьи, созданной менее года назад, это выглядело необычно, но в отношениях Анны и Николая вообще почти ничего не соответствовало обычным представлениям о браке.

Зиму Анна проводила беспокойно, часто ездила между Киевом и Царским Селом. Но именно в эти месяцы происходило главное: стихи шли один за другим. В январе появились «Сжала руки под тёмной вуалью…», «Вечерняя комната», «Всё тоскует о забытом…», «Память о солнце в сердце слабеет…». В феврале — «Как соломинкой пьёшь мою душу…», «Дверь полуоткрыта…», «По аллее проводят лошадок…». Это уже были не ученические опыты молодой женщины, которая несколько лет назад спрашивала Брюсова, стоит ли ей вообще заниматься поэзией. Постепенно возникал тот самый ахматовский голос — сдержанный, точный, почти разговорный, но способный несколькими строками создать целую человеческую драму.

К концу января Ахматова вернулась из Киева в Царское Село и всё чаще бывала в Петербурге — у Чудовских, Толстых, на знаменитой «Башне» Вячеслава Иванова. Ещё совсем недавно там смотрели на неё прежде всего как на жену Гумилёва. Теперь отношение начало меняться.

В феврале произошло внешне небольшое, но важное событие: в русском журнале впервые появилось её стихотворение. «Старый портрет» был напечатан во «Всеобщем журнале литературы, искусства, науки и общественной жизни». До этого Ахматова уже печаталась в Париже, но теперь её имя впервые появилось в российской периодике.

Почти одновременно состоялось знакомство с Георгием Чулковым. Они встретились после литературного вечера Фёдора Сологуба в Тенишевском училище. Молодая сероглазая женщина опоздала на поезд в Царское Село, и им пришлось ждать следующего на вокзале. В разговоре Ахматова словно между прочим сказала, что пишет стихи, и начала читать.

Чулков сначала слушал из вежливости. Потом насторожился. После нескольких стихотворений попросил читать ещё и в конце концов сказал ей прямо:

— Вы — поэт.

Для Ахматовой подобное признание было важнее многих будущих рецензий. Её впервые услышал человек литературного круга и отнёсся к ней не как к жене известного молодого поэта, а как к самостоятельному автору.

В марте положение изменилось ещё заметнее. На «Башне» Вячеслава Иванова Ахматова снова читала стихи. Тот самый Иванов, который год назад встретил её строки насмешливым замечанием о «густом романтизме», теперь усадил молодую поэтессу рядом с собой и представил присутствующим как нового поэта, продолжающего то, что осталось недосказанным Иннокентием Анненским. Для Ахматовой это было почти посвящением. Здесь же весной 1911 года она познакомилась с Осипом Мандельштамом — человеком, которому предстояло стать одним из самых близких ей по духу поэтов и друзей.

25 марта из Африки вернулся Гумилёв. Один из первых его вопросов был естественным:

— А стихи ты писала?

Ахматова, по её собственному воспоминанию, ответила с тайным ликованием:

— Да.

Гумилёв попросил прочитать. Выслушал несколько стихотворений и вынес короткий приговор:

— Ты поэт. Надо делать книгу.

Слова эти значили особенно много именно потому, что раньше Гумилёв относился к поэтическим занятиям жены далеко не всегда серьёзно. Теперь он увидел то, что уже начинали видеть другие: рядом с ним появилась не просто женщина, пишущая стихи, а самостоятельный поэт.

Весной её стихи появились в «Аполлоне» — одном из главных художественных журналов Петербурга. Там были напечатаны «Сероглазый король», «Над водой», «В лесу» и другие произведения. Отзывы были разными. Кто-то считал молодую Ахматову слабой технически, другие сразу почувствовали необычность её интонации. Она уже становилась предметом споров, а это означало, что её заметили. В конце апреля Ахматова впервые публично читала свои стихи на заседании Общества ревнителей художественного слова. Вероятно, именно тогда произошло и её первое личное знакомство с Александром Блоком.

В мае она снова уехала в Париж, на этот раз без Гумилёва. Весна 1911 года стала одним из самых ярких парижских периодов её жизни. Она видела первые триумфы Русского балета, много ходила по городу, бывала в маленьких кафе. Современники вспоминали, что на улицах на неё обращали внимание: высокая, очень стройная, с необычным профилем и огромными серыми глазами, она уже обладала той внешностью, которая вскоре станет почти частью её литературного образа.

В Париже возобновилось знакомство с Амедео Модильяни. В 1910 году они виделись лишь несколько раз, теперь общение стало значительно более близким. Они гуляли по городу, разговаривали об искусстве, Модильяни рисовал Ахматову. Впоследствии она сохранит память об этих встречах как об одном из самых прекрасных эпизодов своей молодости. При этом сама Ахматова никогда не стремилась превращать историю Модильяни в дешёвую романтическую легенду: для неё гораздо важнее были его личность, его рисунки и ощущение Парижа, который они видели вдвоём.

Гумилёв тем временем находился в Слепнёве и внимательно следил за литературными успехами жены. В письме Брюсову он спрашивал, какое впечатление производят стихи Ахматовой, и просил высказать честное мнение. Брюсов ответил осторожно, но благожелательно: стихов он видел слишком мало для окончательного суждения, однако написаны они, по его мнению, хорошо.

В июле Ахматова вернулась из Парижа и приехала в Слепнёво — имение семьи Гумилёвых в Тверской губернии. После Парижа провинциальная усадебная жизнь выглядела особенно контрастно. На станции в Бежецке служанка даже не признала в необычно одетой молодой женщине русскую барыню и решила, что к господам приехала иностранка.

В Слепнёве Ахматова чувствовала себя чужой. Ей было трудно раствориться в семейном быту, участвовать в развлечениях, играх и привычной жизни усадьбы. Она предпочитала уходить одна в поля, бродить по берёзовым рощам, читать и писать. Окружающие замечали её молчаливость, строгий вид, отстранённость. Для семьи мужа эта высокая, болезненно худая женщина с неподвижным лицом казалась странной. Но именно здесь складывался тот внутренний мир, который вскоре наполнит её первую книгу.

Летом и осенью литературная известность Ахматовой росла удивительно быстро. В журналах появляются «Сжала руки под тёмной вуалью…», «Память о солнце в сердце слабеет…». Брюсов уже публично сожалеет, что её стихов нет в одной из новых антологий. А в конце сентября Ахматова пишет «Песню последней встречи» — стихотворение, которому суждено стать одним из самых известных во всей её ранней лирике. Позднее она с некоторым удивлением обнаружила, что по сохранившейся рукописи это было уже её двухсотое стихотворение.

То, что ещё недавно казалось случайным юношеским занятием, давно стало работой.

Осенью 1911 года произошло ещё одно событие, определившее целую эпоху русской поэзии. 20 октября в квартире Сергея Городецкого состоялось первое собрание «Цеха поэтов». Среди присутствовавших были Гумилёв, Ахматова, Блок и другие литераторы. Здесь начала складываться группа, из которой вскоре родится акмеизм. Ахматова читала цикл «В Царском Селе». Блок записал в дневнике впечатление от вечера и особо отметил молодёжь и Анну Ахматову.

В ноябре Блок снова слышал её стихи на «Башне» и отметил в дневнике, что они уже волнуют его и становятся всё лучше. Это признание означало очень многое. Блок тогда был едва ли не центральной фигурой русской поэзии, и Ахматова относилась к нему с огромным вниманием, хотя никогда не была его ученицей в прямом смысле.

К концу года её имя всё чаще появляется в печати. Рецензенты спорят, одни восхищаются «тонкостью переживаний», другие презрительно записывают её в «декаденты». Но равнодушных становится всё меньше.

В последний день 1911 года в Петербурге открывается литературно-художественное кабаре «Бродячая собака». Пока это всего лишь новое подвальное помещение для артистической публики. Очень скоро оно станет одним из главных мест Серебряного века, а Ахматова — одной из его самых знаменитых фигур.

1912 год начался уже совсем для другой Анны Ахматовой. Она не добивалась права войти в литературную жизнь — она в ней находилась.

В январе она читала стихи в «Бродячей собаке». В феврале в доме Гумилёвых собирался «Цех поэтов». Всё больше становилось разговоров о новом направлении, которое должно было противопоставить себя символизму. Но для самой Ахматовой главным событием весны была не литературная теория.

Готовилась первая книга.

В начале марта 1912 года вышел «Вечер». Небольшая книга, напечатанная тиражом всего в триста экземпляров, с предисловием Михаила Кузмина. Сегодня такой тираж кажется почти невероятным для книги, которой предстояло стать одним из символов эпохи. Но тогда Ахматова была всего лишь молодой поэтессой, известной сравнительно узкому литературному кругу.

Первые отклики оказались серьёзными. Критики сразу заметили то, что станет главным достоинством ахматовской поэзии: способность превратить короткое стихотворение в маленькую человеческую драму. Её стихи сравнивали с Анненским, Кузминым, Сологубом, Блоком, но уже чувствовали: голос не сводится ни к одному из них.

Один из критиков писал о «сдавленной боли», о сжатых губах и глазах, готовых заплакать. Это было очень точное ощущение ранней Ахматовой. Она почти никогда не рассказывала о страдании громко. Наоборот, чем сильнее чувство, тем спокойнее становился голос.

Саму Ахматову успех первой книги, кажется, скорее пугал, чем радовал. Позднее она вспоминала, как, проходя в Москве по книжным магазинам, открывала журналы, видела благожелательные отзывы о «Вечере» и тут же закрывала страницы — ей казалось, что если слишком долго смотреть на похвалу, она может исчезнуть.

В апреле Ахматова и Гумилёв уехали в Италию. Одной из причин путешествия было её здоровье: снова возникли опасения за лёгкие. Маршрут был большим — через Берлин и Швейцарию к итальянскому побережью, затем Генуя, Пиза, Флоренция, Венеция. Италия поразила Ахматову прежде всего живописью. Позже она говорила, что впечатление было настолько сильным, что картины вспоминались ей словно во сне. Во Флоренции она видела первомайские прокламации, которые рабочие наклеивали на стены, а полиция тут же срывала.

Но путешествие было уже не просто поездкой двух молодых супругов.

Ахматова ждала ребёнка.

Когда она затем уехала в имение родственников, Гумилёв писал ей из Слепнёва о маленьких рубашечках и пелёнках, которые готовила будущая бабушка. При этом литературная жизнь продолжалась как будто параллельно беременности. Выходили рецензии на «Вечер», Брюсов писал о способности Ахматовой в нескольких строфах заключить острое психологическое переживание, её имя становилось всё заметнее.

18 сентября 1912 года родился сын — Лев Гумилёв.

Роды начались в Царском Селе. Гумилёв, по воспоминаниям Ахматовой, так растерялся, что, приехав в Петербург, они с вокзала отправились в родильный дом пешком, забыв об извозчике и трамвае. К вечеру мальчик появился на свет.

Рождение сына должно было бы, по законам обычной семейной жизни, окончательно соединить супругов. Произошло почти обратное. Позднее Ахматова скажет, что вскоре после рождения Лёвы они с Николаем молча предоставили друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга.

Их брак постепенно превращался в союз двух людей, которые были необыкновенно связаны литературой, общей молодостью и судьбой, но всё меньше соответствовали представлению о муже и жене.

При этом Ахматова вовсе не исчезла в материнстве. Осенью она снова пишет, снова участвует в работе «Цеха поэтов», рассылает приглашения на его заседания. Именно тогда всё определённее звучит название нового направления — акмеизм.

1913 год становится годом настоящего литературного утверждения Ахматовой.

Акмеизм теперь объявлен открыто. В «Аполлоне» выходят программные статьи Гумилёва и Городецкого. Вокруг нового направления немедленно начинаются споры. Блок относится к акмеистам раздражённо, Брюсов не верит, что из них получится настоящая литературная школа. При этом даже противники признают: сама Ахматова — поэт настоящий.

Это очень характерная ситуация. Теория акмеизма могла нравиться или раздражать, но стихи Ахматовой всё быстрее становились независимыми от любых манифестов. Критики спорили: почему она вообще акмеистка? Она же просто Ахматова.

Весной Гумилёв снова собирался в Африку. 7 апреля он отправился в экспедицию в Абиссинию. Из Одессы написал жене письмо, в котором говорил о её новых стихах с неожиданной для их прежних отношений уверенностью. Теперь он уже не просто признавал её поэтом. Он утверждал, что из всей послесимволической поэзии именно Ахматова окажется одним из самых значительных явлений.

Это было признание человека, который когда-то сомневался, стоит ли жене вообще печататься.

Сам Гумилёв снова уехал в дальнее путешествие, а Анна осталась в России. Часть весны провела у отца в Петербурге, затем уехала в Слепнёво. Лето прошло в деревне. Она писала, читала, появлялась на страницах журналов. В это время окружающие уже не воспринимали её как «Гумилёвицу». Фамилия мужа постепенно становилась совершенно необязательной.

Была Ахматова.

К осени муж вернулся из Африки. За время его отсутствия Анна случайно обнаружила письма одной из его возлюбленных. Позднее из этого эпизода любили строить драматические легенды о ревнивой жене. Сама Ахматова относилась к подобным попыткам почти с раздражением. Она утверждала, что их с Николаем личная жизнь уже давно строилась на взаимной свободе.

В октябре родился Орест — сын Гумилёва и Ольги Высотской.

Ахматова позже скажет об этом без ревности и даже с некоторой иронией: делать из неё ревнивую жену десятых годов «очень смешно и очень глупо».

Её собственная жизнь уже была занята другим.

Она становилась знаменитой.

Французский журнал Mercure de France называл Ахматову самой оригинальной русской поэтессой после Зинаиды Гиппиус. Её стихи обсуждали на литературных вечерах. Её приглашали выступать. В «Бродячей собаке» она уже не была одной из множества молодых авторов — появление высокой женщины с чёлкой, длинной шеей и знаменитым профилем само по себе становилось событием.

Современники постоянно описывали её внешность. Высокая, невероятно стройная, тёмные волосы, серые или голубоватые глаза, нос с горбинкой, что-то «нерусское» в лице. На неё оглядывались.

Но главным становилось уже не лицо.

Главным был голос.

В ноябре 1913 года Ахматова выступала на большом вечере Бестужевских курсов. В артистической она встретила Блока. Узнав, что должна читать сразу после него, испугалась:

— Александр Александрович, я не могу читать после вас.

Он ответил:

— Анна Андреевна, мы не тенора.

Эта короткая реплика очень точно передаёт атмосферу той литературной эпохи. Поэты могли ревновать друг друга, спорить, создавать школы, писать уничтожающие статьи, но на эстраде каждый должен был отвечать только за собственный голос.

Блок посоветовал Ахматовой прочитать «Все мы бражники здесь…». Она боялась, что публика засмеётся на строке о тесной юбке. Блок спокойно заметил, что у него смеются над «пьяницами с глазами кроликов».

В декабре Ахматова пришла к Блоку с его книгами и попросила сделать надписи. На одном из томов он написал посвящённый ей мадригал, начинавшийся словами: «Красота страшна, вам скажут…»

К этому времени отношения Блока и Ахматовой уже становились частью литературной мифологии Петербурга. Позднее им будут приписывать роман, тайные встречи, огромную любовную историю. Реальность была значительно сложнее и, возможно, интереснее: это было напряжённое взаимное внимание двух очень разных поэтов.

В те же годы в поле её жизни появляется и Маяковский. Ахматова вспоминала, как познакомилась с ним в Луна-парке: совсем молодой, настойчивый, ещё без той монументальной славы, которая появится позднее. Он звал её на премьеру своей трагедии «Владимир Маяковский», но она не смогла прийти.

Петербург вокруг неё стремительно заполнялся людьми, которые через несколько лет станут классиками: Блок, Мандельштам, Маяковский, Кузмин, Гумилёв, Хлебников. Пока они спорили друг с другом в редакциях, квартирах и подвалах, читали новые стихи, создавали литературные направления, ссорились и мирились.

И среди них уже совершенно естественно существовала Анна Ахматова.

Всего два года назад Чулков случайно услышал её стихи на вокзале и сказал: «Вы — поэт».

Теперь это уже не требовало подтверждения.

Первая книга вышла. Стихи печатались в ведущих журналах. Блок следил за её творчеством. Брюсов обсуждал её. Французская критика называла её одним из самых оригинальных новых голосов. На литературных вечерах публика запоминала не только её лицо, но и особенную манеру чтения — тихую, почти без жестов и декламации.

Анна Горенко окончательно исчезала.

Исчезала и «жена Гумилёва» как главное определение её места в литературе.

К концу 1913 года оставалось просто имя:

Анна Ахматова.

А впереди была книга, после которой это имя узнает уже не только узкий круг Серебряного века.

Впереди были «Чётки».

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g