Анна Ахматова. 1966

Глава тридцать пятая. Последние недели

1966 год Ахматова встретила в Москве, всё ещё восстанавливаясь после тяжёлого ноябрьского инфаркта. Новый год принёс первое настоящее ощущение возвращения к жизни. 1 января к ней пришёл Бродский. Встреча получилась лёгкой и весёлой, и молодой поэт был поражён тем, что Ахматова уже ходит. Она сама с осторожной радостью сообщала Найману, что может немного читать, меньше спит и наконец начала есть. Врачи признавали улучшение почти невероятным: сердце снова работало значительно лучше, хотя приступы ещё повторялись и любое переутомление могло отбросить её назад.

В больницу шли письма из Москвы, Ленинграда и из-за границы. Корней Чуковский сообщал, что из Англии и Америки спрашивают о её здоровье. Друзья рассказывали, что «Бег времени» невозможно достать: книгу перепродавали по многократно завышенной цене, заказывали из Праги и ГДР, даже дарили невестам как редкий свадебный подарок. Ещё несколько десятилетий назад книги Ахматовой исчезали из продажи по совершенно другим причинам; теперь исчезали потому, что читатели буквально охотились за ними. Саму её эти новости веселили, но значительно больше занимала работа. Она мечтала вернуться домой, взять хорошие переводы и наконец всерьёз заняться прозой, которую, по её словам, уже почти слышала.

В январе произошло и маленькое событие, на которое Ахматова возлагала большую надежду. Ей передали, что Лев сказал Нине Ольшевской: «Хочу к маме». Между матерью и сыном к этому времени лежало уже несколько лет почти полного отчуждения. Ахматова давно хотела примирения, но не знала, как начать. Теперь даже эти три слова казались возможностью вернуть отношения хотя бы к простой человеческой близости. Она ничего не требовала от сына и не собиралась обсуждать всё накопившееся прошлое. Ей хотелось самого обыкновенного возвращения Льва — без объяснений, обвинений и подведения итогов.

Здоровье улучшалось неровно. В один день Ахматова уверенно ходила по коридору, на следующий новый приступ заставлял врачей снова запрещать вставать. Она худела, училась заново ходить по лестнице, проходила обследования и терпеть не могла мысли о том, что после больницы её немедленно отправят в санаторий. Хотелось домой — «как все». После месяцев больничной жизни она мечтала о простой комнате, знакомых людях, книгах и возможности самой решать, когда работать и кого принимать.

Даже в палате литературная жизнь не прекращалась. Ей приносили книги, рукописи, письма. Она читала появившийся за границей первый том собственного собрания сочинений и сразу находила ошибки, путаницу, неверные даты. Раздражение было почти профессиональным: Ахматова видела, как её наследие начинает отделяться от неё самой и становиться предметом чужой редакторской работы. Пока оставались силы, она хотела поправлять, уточнять, спорить.

Особенно её занимала проза. В конце января Ахматова писала воспоминания о Михаиле Лозинском. Работа казалась ей то вялой, то слишком сентиментальной, но она не бросала её. В планах уже возникали новые портреты — Модильяни, Мандельштам, Пастернак. Постепенно складывался замысел книги, в которой стихи и проза могли бы существовать рядом. Она сожалела, что слишком поздно всерьёз взялась за воспоминания: время теперь ощущалось почти физически ограниченным.

В начале февраля положение снова ухудшилось. Иногда требовался кислород, возвращалось удушье, слабость не отпускала. Ахматова могла утром чувствовать себя почти здоровой, а к вечеру совершенно обессилеть. И всё же даже после тяжёлой ночи она слушала Рихтера, Прокофьева, обсуждала литературу и дописывала воспоминания. После одной ночной записи «Наваждения» Прокофьева в исполнении Рихтера она написала, что это было чудо и она до сих пор не может опомниться. Музыка оставалась одним из немногих переживаний, способных почти мгновенно вытеснить ощущение болезни.

На этом фоне проходил процесс Синявского и Даниэля. Ахматова следила за происходящим из больницы и воспринимала его крайне тревожно. Соседки по палате читали газетные сообщения и громко осуждали подсудимых. Для неё это было мучительно. В разговоре с Надеждой Мандельштам Ахматова сказала, что её собственное место рядом с ними. Когда её попытались успокоить, она вспомнила о «Реквиеме». Страх, который, казалось, постепенно отступал последние годы, ненадолго вернулся. Она слишком хорошо знала, что литературное признание, международные премии и Оксфорд сами по себе не дают полной защиты.

Несмотря на всё это, к середине февраля врачи уже готовили её к выписке. Ахматова ходила по коридору, тренировалась спускаться по лестнице. Посетители уезжали от неё обнадёженные: она шутила, улыбалась, рассказывала о планах, интересовалась чужими делами. 19 февраля, после более чем трёх месяцев в Боткинской больнице, её наконец выписали.

Врачи требовали немедленно ехать в санаторий, но Ахматова настояла на другом. Она отправилась на Ордынку к Ардовым. По дороге ярко светило солнце, город выглядел почти весенним, и Ахматова немедленно предложила заехать в сберкассу, получить деньги, потом решила, что хорошо бы отправиться к Чуковской. Её с трудом уговорили просто доехать домой. После трёх месяцев больницы сама возможность свободно ехать по Москве казалась возвращением к нормальной жизни.

На Ордынке снова начались гости, телефонные разговоры, книги, рукописи. Ахматова обсуждала фильм «В прошлом году в Мариенбаде», неожиданно обнаружив в нём сходство со своим «Сном во сне», читала зарубежное собрание собственных сочинений и возмущалась ошибками. Она собиралась исправить том красными чернилами и отправить редакторам. Приходили Копелев и Орлова, Арсений Тарковский, Эмма Герштейн, Найман. Внешне порой действительно казалось, что болезнь отступила.

Однажды Ахматова даже назвала себя «медицинским чудом». В больницу её привезли в состоянии, когда врачи не были уверены, что она переживёт ближайшие часы, а теперь она снова сидела среди гостей, спорила о литературе и строила планы. Но уже через некоторое время разговор утомлял её: лицо бледнело, силы уходили почти мгновенно. За внешней бодростью оставалась чрезвычайная физическая слабость.

Примерно за десять дней до смерти Ахматова в последний раз ездила по Москве с Найманом. Она захотела посмотреть Спасо-Андроников монастырь. Дорога оказалась плохой, машину трясло, и Ахматова сразу взялась за сердце. Пришлось повернуть обратно. Её мир постепенно снова сужался, хотя сама она сопротивлялась этому до последнего.

28 февраля Эмма Герштейн увидела Ахматову в последний раз. Во время разговора та неожиданно произнесла: «Всё время кто-то стоит за окном и зовёт. Это бывает только в марте, вы не замечали?» В тот же день Ахматова разговаривала с Копелевым о книге, которую он частично переводил ей с немецкого, и потребовала ничего от неё не скрывать: теперь перевести всё полностью, без смягчений и пропусков. Даже в последние дни она оставалась чрезвычайно чувствительной к неточности чужого рассказа о себе.

Состояние снова стало колебаться. Приходилось вызывать неотложную помощь, делать уколы, приносить кислород. 1 марта произошёл ещё один приступ. Один врач требовал абсолютного покоя, другой советовал как можно скорее вывезти Ахматову на воздух. В тот же день она сделала то, что давно собиралась сделать: отправила Льву только что вышедший «Бег времени». На книге написала просто и нежно: «Лёве от мамы». После всех лет отчуждения это оказался один из последних её жестов к сыну.

В начале марта Ахматова продолжала давать совершенно бытовые распоряжения: просила привезти Библию, интересовалась журналом с материалами о кумранских рукописях, звала Ирину Пунину. До конца сохранялось любопытство к новым темам. Она хотела читать об открытиях, связанных с древними рукописями и историей раннего христианства. Жизнь не превращалась для неё в ожидание смерти — оставались книги, вопросы и работа.

3 марта вместе с Ниной Ольшевской она всё-таки отправилась в санаторий в Домодедове. Ехали двумя машинами, с медсестрой. Дорога прошла относительно спокойно. Большой дом с колоннадой, широкими ступенями, коврами и пустыми коридорами снова напомнил Ахматовой «В прошлом году в Мариенбаде». На этот раз санаторий неожиданно понравился ей. Было тихо, просторно, спокойно.

4 марта Ахматова записала, что здесь «просто хорошо и волшебно тихо». Весь день она провела сравнительно хорошо, была весёлой, много разговаривала с Ниной Ольшевской. Продолжала читать о кумранских рукописях. Врачи распорядились несколько дней лежать и не вставать.

Ночь с 4 на 5 марта прошла спокойно. Утром обе женщины проснулись в хорошем настроении, смеялись. Ольшевская ушла завтракать в столовую, Ахматовой принесли еду в комнату. Во время завтрака ей внезапно стало плохо. Вернувшаяся Нина вызвала врачей. Начался новый тяжёлый сердечный приступ с удушьем и отёком лёгких.

Спасти её не удалось.

Анна Ахматова умерла 5 марта 1966 года в санатории Домодедово под Москвой. Ей было семьдесят шесть лет.

Найман в этот день ехал к ней с нарциссами. Они заранее договорились, что он приедет переписывать набело воспоминания о Лозинском — текст был почти готов, оставались небольшие исправления и компоновка. В санатории его встретили уже после смерти Ахматовой. Работа, назначенная на этот день, осталась незавершённой.

Последние месяцы её жизни не были медленным уходом от литературы. Напротив, почти до самого конца Ахматова думала о новых книгах, спорила с издателями, исправляла собственные тексты, писала воспоминания, читала о древних рукописях, слушала музыку, заботилась о друзьях и пыталась восстановить отношения с сыном. После тяжёлого инфаркта она не строила больших иллюзий относительно здоровья, но продолжала планировать работу так, словно впереди оставалось ещё достаточно времени.

За несколько месяцев до смерти вышел «Бег времени». Книга стала редкостью почти сразу после появления. Название, придуманное для позднего сборника, оказалось удивительно точным для всей её жизни. Через Ахматову действительно прошло несколько совершенно разных эпох — Царское Село и Серебряный век, революция и гражданская война, расстрел Гумилёва, репрессии, тюремные очереди, блокада, эвакуация, послевоенная травля, лагеря Льва, позднее возвращение к читателю, Италия, Оксфорд и Париж.

Но сама она никогда не воспринимала себя только как человека, пережившего историю. До последних дней Ахматова прежде всего оставалась поэтом, которому ещё нужно было исправить строку, закончить воспоминание, проверить чужое издание, услышать новую музыку или открыть ещё одну книгу.

Последняя её работа осталась на столе.

Последняя книга уже была у читателей.

А время Ахматовой продолжалось без неё.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g