Анна Ахматова. 1965

Глава тридцать четвёртая. Оксфорд и «Бег времени»

1965 год начинался для Ахматовой почти как продолжение итальянского путешествия. Она только что вернулась из Рима и Таормины, дома лежали горы писем и поздравлений, а из Оксфорда уже запрашивали её мерки для докторской мантии. Поздняя известность становилась всё более вещественной: премии, приглашения, иностранные издания, интервью, просьбы о встречах. Одновременно жизнь оставалась совершенно обычной и домашней — друзья приходили на чай, в сочельник устраивали трапезу с ухой, кутьёй и взваром, Ахматова диктовала письма Найману, слушала Моцарта и отвечала переводчикам. Италия почти сразу превращалась в воспоминание, а впереди уже возникала Англия.

В январском «Новом мире» вышла большая подборка её стихов — «В пути», «В Выборге», «Петербург в 1913 году», ташкентские вещи. В том же месяце Ахматову избрали членом правления Ленинградского отделения Союза писателей и делегатом на съезд писателей РСФСР. После 1946 года подобное положение выглядело почти невероятно. Когда она впервые появилась на заседании нового правления и незаметно села в заднем ряду, председатель торжественно приветствовал её, зал сразу пришёл в движение. Ахматова осталась сидеть спокойно, принимая происходящее с тем достоинством, которое окружающие давно воспринимали как её особую манеру существования.

Однако главное внимание по-прежнему занимали стихи и будущая книга. «Бег времени» продолжал проходить через редакционные согласования. Сурков в целом одобрил рукопись, но настаивал на исключении «Поэмы без героя». Полный «Реквием» тоже не разрешали. Ахматова снова оказывалась перед знакомой необходимостью выбирать между желаемой книгой и книгой, которую действительно можно выпустить. Она соглашалась на отдельные компромиссы, но всё настойчивее стремилась сохранить позднюю поэзию как самостоятельную часть своего наследия.

Зимой она жила некоторое время в Доме творчества в Комарове. Там было тепло и удобно, три комнаты позволяли спокойно работать. Ахматова переводила Леопарди, принимала посетителей, разговаривала о Маршаке, Шекспире, Пушкине, показывала фотографии из Италии. Здоровье после прежних инфарктов оставалось хрупким, но она продолжала вести чрезвычайно насыщенную жизнь. Литературная известность росла, а вместе с нею увеличивалось количество людей, желавших увидеть её. Вокруг уже существовал почти постоянный круг молодых поэтов, переводчиков, исследователей и старых друзей.

Бродский всё ещё находился в ссылке, и Ахматова не прекращала хлопотать о нём. В марте в Москве она вместе с Чуковской, Копелевым и Марией Петровых обсуждала новый план действий. Ахматова предлагала написать Микояну и попытаться получить подписи Суркова и Твардовского. Наровчатов по её просьбе обратился к председателю Верховного суда. Для самой Ахматовой история Бродского оставалась чрезвычайно болезненной. Она слишком хорошо знала, насколько легко человек может исчезнуть за системой приговоров, справок и административных решений.

В конце февраля Ахматова приехала в Москву на Второй съезд писателей РСФСР и оказалась в президиуме. Газеты печатали её фотографии. Положение действительно изменилось: ещё недавно она была человеком, вокруг которого десятилетиями существовала зона официальной настороженности, теперь её представляли как одну из старейших и крупнейших русских поэтесс. В речах на съезде вспоминали итальянскую премию, говорили о продолжении пушкинской и лермонтовской традиции. Ахматова наблюдала это почти со стороны. Она внимательно рассматривала людей в президиуме, слушала выступления, но куда больше её занимали собственные книги, Бродский, больные друзья и предстоящая поездка в Англию.

Ей всё чаще казалось, что вокруг образуется страшная пустота. Один за другим болели люди, с которыми была связана её жизнь: Нина Ольшевская после инсульта почти не могла говорить и писать, Лидия Чуковская теряла зрение, тяжело болела Мария Петровых, Корней Чуковский попадал в больницу. Умерло почти всё поколение Ахматовой. В марте она записала мысль, что смерть — это не только разлука с людьми, но и разлука с самим собой. При этом она продолжала планировать книги, переводы и новые поездки, словно собственное ощущение конца совершенно не отменяло работы.

Весной окончательно оформлялась поездка в Оксфорд. Ахматова письменно просила разрешить сопровождать её молодой Анне Каминской, поскольку одна путешествовать уже не могла. Из университета прислали просьбу сообщить мерки для мантии. Её это одновременно забавляло и трогало: «Хотят шить мне свой наряд. Видно, ждут». Подготовка тянулась несколько месяцев. Документы, разрешения, визы оставались непредсказуемыми почти до последнего момента.

Параллельно она много работала над прозой. Очерк о Модильяни, начатый как небольшой мемуарный текст, разрастался в автобиографию. Возникали планы большой книги воспоминаний. Ахматова с сожалением говорила, что слишком поздно взялась за прозу, но надеялась успеть сделать хотя бы одну книгу. Воспоминания о Блоке, Мандельштаме, Гумилёве, Париже, Царском Селе, о людях Серебряного века постепенно складывались в новый поздний корпус. Теперь она всё яснее чувствовала себя одной из последних живых свидетельниц эпохи.

К концу апреля возник ещё один характерный эпизод. Ахматова отменила прежнее завещание, составленное в годы, когда Лев находился в лагере и она не знала, вернётся ли он. Сохранились разные воспоминания о том, как именно это происходило, поэтому точные обстоятельства остаются не вполне ясными. Несомненно одно: вопрос о наследстве, рукописях и будущем её вещей уже становился практическим. Ахматова всё чаще думала о том, что останется после неё и кому будет принадлежать.

В начале мая она перебралась из Дома творчества в свою «будку». Здесь особенно резко ощущалось, сколько вокруг болезней и смертей. Но одновременно продолжалась работа: Ахматова вместе с Найманом торопилась закончить переводы Леопарди, готовила книгу, принимала молодых музыкантов. 16 мая студенческий квартет исполнил специально для неё Девятый квартет Шостаковича, а она прочла музыкантам «Майский снег». В поздней комаровской жизни музыка и поэзия всё чаще существовали рядом — не как торжественное искусство, а как часть ежедневного общения.

8 мая «Бег времени» был сдан в набор. Для Ахматовой это было почти завершением многолетней борьбы за возможность представить читателю не только ранние книги. Но до настоящего выхода ещё предстояло пережить множество редакционных вмешательств. Полного «Реквиема» в книге не будет. Из «Поэмы без героя» разрешили только первую часть — «Девятьсот тринадцатый год». Ахматова сама отказалась от попытки включить «Решку» и «Эпилог», понимая, что иначе под угрозой может оказаться весь том.

В конце мая она отправилась в Москву. Поездка в Англию висела на волоске буквально до последних часов. Билеты были куплены, чемоданы собраны, разрешение существовало, но визы всё ещё не было. Ахматова боялась дороги гораздо сильнее, чем показывала. Узнав, что Аманда Хейт сможет встретить её в Голландии и помочь на пароходе, она обрадовалась почти по-детски. Только вечером 31 мая стало окончательно понятно, что поездка состоится. Ахматова вместе с Анной Каминской выехала поездом в Англию.

2 июня они прибыли в Лондон. Уже при въезде возникли неприятности: пограничный чиновник в Дувре требовал приглашение, которого у Ахматовой при себе не оказалось. Когда наконец добрались до вокзала Виктория, она была измотана, но под вспышками фотоаппаратов прошла по перрону с тем же внешним спокойствием и достоинством, которое запоминали все сопровождавшие её люди.

4 июня Ахматову привезли в Оксфорд и поселили в отеле «Рэндолф». На следующий день в Шелдонском театре состоялась торжественная церемония. На Ахматовой была алая докторская мантия. Приветственная речь произносилась по-латыни, её поэзию сравнивали с поэзией Сафо. Огромный зал был заполнен студентами, профессорами, литераторами, русскими эмигрантами и людьми, приехавшими специально ради неё. Университет присвоил ей почётную степень доктора литературы.

После церемонии гостиничные коридоры были переполнены желающими увидеть Ахматову. Она встретилась с Юрием Анненковым, которого знала ещё в молодости, с сёстрами Бориса Пастернака Лидией и Жозефиной, с князем Дмитрием Оболенским и Исайей Берлином. Люди, разделённые революцией, эмиграцией и почти полувековой историей, неожиданно снова оказывались в одной комнате. Эти встречи имели для Ахматовой не меньшее значение, чем сама докторская степень.

Особенно поразительной стала семейная линия. В день оксфордской церемонии пришла телеграмма от Андрея Горенко — сына её брата Андрея. Ахматова никогда прежде не видела племянника. Она пригласила его приехать в Лондон. Когда они встретились, окружающие поразились их внешнему сходству. Разговаривали по-французски: Андрей по-русски уже не говорил. Из Америки писал брат Виктор, спрашивал о семье и снова надеялся когда-нибудь увидеть сестру. Рассеянная по миру семья Горенко словно на короткое время стала собираться вокруг Ахматовой.

В Англии она снова много разговаривала с Исайей Берлином. Их первая встреча произошла ровно двадцать лет назад, в Фонтанном доме. Теперь обстоятельства были совершенно другими: Ахматова приехала как почётный доктор Оксфорда, Берлин был одним из известных британских интеллектуалов. Старые разговоры 1945 года уже сами становились историей.

В Лондоне состоялся торжественный приём в Апсли-хаусе. Ахматова встретилась с Саломеей Андрониковой-Гальперн, знакомой ещё по дореволюционному Петербургу. Ездила в Стратфорд-на-Эйвоне. Питеру Норману подарила магнитофонную запись собственного чтения «Реквиема». Текст, который когда-то нельзя было записать на бумаге, теперь она сама отдавала за границу на плёнке своим голосом. В этом было одно из самых наглядных превращений её поздней жизни.

После Англии Ахматовой разрешили на несколько дней остановиться в Париже. Она не была там больше полувека. Город, связанный с молодостью, Модильяни и поездками 1910–1911 годов, встретил её совершенно другим. Ахматова записала, что не узнала Париж: ей казалось, будто город уснул в 1910 году и теперь видит страшный сон о самом себе 1965-го.

В гостиницу «Наполеон» приходили старые знакомые — уже постаревшие, больные, изменившиеся до неузнаваемости. Георгий Адамович, Борис Анреп, Дмитрий Бушен, Ольга Оболенская, Сергей Эрнст, Юрий Анненков. Многие не виделись с Ахматовой почти пятьдесят лет. Адамович сначала с трудом узнал в грузной пожилой женщине прежнюю Анну Андреевну, но через несколько минут внешние изменения перестали иметь значение: перед ним снова была та же Ахматова — с прежним умом, интонацией и властностью суждений.

Она попросила отвезти её на улицу Бонапарта, где жила в молодости. Увидела окно своей прежней комнаты и вспомнила Модильяни: «Сколько раз он тут у меня бывал». Затем были Булонский лес, Монпарнас, «Куполь». Парижская поездка не стала сентиментальным возвращением в юность. Между двумя её Парижами лежали мировые войны, революция, Гумилёв, «Реквием», лагеря Льва, блокада и десятилетия запрета. Возможно, поэтому город и казался ей одновременно знакомым и чужим.

21 июня Ахматова покинула Париж, а через несколько дней уже была в Москве. Она записала: «Самой не верится». После европейского триумфа особенно сильной оказалась радость возвращения. На Ордынке снова приходили друзья, в углу лежала алая оксфордская мантия, разговоры о зарубежных впечатлениях быстро сменились привычными обсуждениями стихов, Пушкина, переводов и издательских дел. Летом она вернулась в Комарово и почти сразу продолжила работу над Леопарди.

Европа не изменила её повседневного ритма. Ахматова снова жила в маленькой «будке», принимала гостей, слушала музыку, писала письма Бродскому в Норенскую, читала Кафку. Она подробно рассказывала о Лондоне и Париже, но вскоре поездка перестала быть главным событием. Возникали новые издательские проекты, снова звали за границу, обсуждался возможный Париж осенью, появлялись слухи о Нобелевской премии. Ахматова относилась к ним заинтересованно, но уже с заметной усталостью.

Летом резко ухудшилась способность ходить. Болели ноги и колени, возникала слабость. Она могла целыми днями почти не выходить из дома, а рядом тем временем кипела литературная жизнь. Приезжали иностранные гости, художники писали портреты, Добин работал над книгой о «Поэме без героя», молодые поэты появлялись почти ежедневно. В августе Комарово посетил Генрих Бёлль с семьёй. Ахматова принимала его в своей маленькой комнате, говорила по-французски, затем общение продолжалось через переводчиков. Поздняя международная слава удивительно соединялась с предельной скромностью пространства, в котором она жила.

В августе произошла смерть Фриды Вигдоровой. Для Ахматовой это была особая потеря. Именно Вигдорова записала суд над Бродским и вместе с Чуковской добивалась его освобождения. Теперь ещё один близкий и деятельный человек уходил в тот момент, когда был особенно нужен. Ахматова прислала телеграмму на похороны, называя её светлый образ примером душевного благородства.

11 августа Ахматовой принесли верстку «Бега времени». Редактор попросил снять эпиграф из Бродского к «Последней розе», и она согласилась. В тот же день книгу подписали в печать. Объёмный том почти в пятьсот страниц выходил тиражом пятьдесят тысяч экземпляров. Это была самая значительная книга Ахматовой за многие десятилетия, хотя и она оставалась далеко не полной.

Ахматова очень тяжело переносила сам процесс редакционного отбора. Каждое новое издание заставляло её снова превращаться одновременно в автора, редактора и цензора собственных стихов: думать, что можно оставить, что придётся снять, какой вариант безопаснее, где необходимо уступить. Она писала, что это значит быть собственным критиком, цензором и палачом. Даже поздняя слава не освобождала её от старого навыка внутренней самоцензуры.

Одновременно углублялся конфликт с Львом. Связь между матерью и сыном в последние годы почти исчезла. В августе Ахматова сказала Эмме Герштейн, что хотела бы помириться с ним. Никакого большого разговора ей не требовалось. Она представляла примирение почти бытовым: пусть Лев просто придёт и скажет: «Мама, пришей мне пуговицу». В этой фразе было всё желание вернуть отношения туда, где не требуются объяснения лагерей, старых обид и десятилетий разлуки.

Сентябрь принёс давно ожидаемую хорошую весть. Верховный суд сократил срок Бродскому до уже отбытого, и он был освобождён из ссылки. Для Ахматовой это стало «большой и светлой радостью». Незадолго до решения она видела его в тяжёлом состоянии и очень тревожилась. Теперь могла наконец написать Найману короткую телеграмму: «Ликуем».

Её радость за Бродского немедленно соединялась с мыслью о собственном сыне. Ахматова сравнивала две судьбы и мучительно возвращалась к Льву. Она видела в Бродском способность пройти через унижение и не ожесточиться, а в сыне — человека, которого многолетние лагеря внутренне разрушили. Подобное сравнение было жестоким и субъективным, но оно показывает глубину материнского отчаяния. Через несколько дней Лев впервые за три года передал ей благодарность за посланную книгу. Даже этот небольшой знак Ахматова записала отдельно.

В сентябре появился сигнальный экземпляр «Бега времени». Ахматова суеверно не решалась сразу его открыть. Вскоре книга поступила в магазины и практически мгновенно исчезала с прилавков. В ленинградском Доме книги восемьдесят экземпляров продали почти сразу. Для поколения читателей это было огромное событие: теперь в одном томе можно было увидеть путь от ранней Ахматовой до новых стихов шестидесятых годов.

Но и здесь радость смешивалась с раздражением. В готовой книге Ахматова обнаруживала редакционные вмешательства, которых не согласовывали с ней: снимались эпиграфы, менялись заглавия и даже даты. Стихотворение памяти Пастернака переименовали в «Смерть поэта», а под текстом поставили неверный год. Она возмущалась подобными исправлениями, но сама книга ей всё же нравилась — прежде всего как предмет, свидетельствующий, что её полувековой поэтический путь наконец существует перед читателем в относительно большом объёме.

Осенью Ахматова снова приехала в Москву. Это был её последний отъезд из Ленинграда. На вокзале провожали Пунина, Каминская, Бродский, Риччо. С собой она везла небольшой чемодан, синюю сумочку и пачки «Бега времени», всю дорогу составляла список людей, которым нужно подарить книгу, и придумывала надписи.

В Москве она выглядела очень уставшей. Сердце болело, ноги почти не слушались, настроение было тяжёлым. Но работа продолжалась. Она раздавала «Бег времени», составляла план будущей книги прозы и стихов, обсуждала переводы Леопарди, получала новые зарубежные приглашения. Её звали в Париж, и некоторое время Ахматова даже собиралась поехать. Затем сама отказалась. Внешне решение выглядело практическим, но вскоре оказалось ясно, что организм уже предупреждал о гораздо более серьёзной опасности.

19 октября Ахматова выступала на вечере, посвящённом семисотлетию Данте, в Большом театре. Во время чтения «Слова о Данте» ей стало плохо. Никто из публики почти ничего не заметил. Позднее она сама определила это состояние как предынфарктное. Стенокардические боли повторялись, но Ахматова продолжала встречи, письма, издательские дела и всё ещё обсуждала возможную поездку во Францию.

В начале ноября она вновь вспоминала страшную дату ареста Льва — 6 ноября 1949 года. Через три дня, в ночь на 9 ноября, произошёл новый тяжёлый инфаркт. Ахматова потеряла сознание, задыхалась и несколько дней почти не узнавала близких. 10 ноября её перевезли в Боткинскую больницу. По её собственному счёту это был уже четвёртый инфаркт; врачи считали иначе, но тяжесть состояния сомнений не вызывала.

Теперь жизнь резко сузилась до больничной палаты. Сначала Ахматова могла только лежать на спине. Потом врачи разрешили понемногу садиться, затем спускать ноги. Попытки поднять её заканчивались дурнотой и сильнейшей слабостью. Она почти ничего не ела, жаловалась на удушье, называла болезнь «чёрной тучей». Вокруг продолжали приходить друзья — Мария Петровых, Чуковская, Ника Глен, Липкин, Найман, Глёкин. Анна Каминская ухаживала за ней почти как за родной.

И даже больница не остановила работу. Ахматова продолжала надписывать «Бег времени», обсуждала возможность новых публикаций, слушала предложения журнала «Знамя» напечатать «Решку» и прозу. Найман привозил книги и рукописи. Вместе с Каминской она даже составляла особые подарочные экземпляры «Бега времени». В тот момент, когда собственное тело почти переставало ей подчиняться, литературная жизнь продолжалась вокруг больничной кровати.

Книга тем временем жила уже независимо от автора. Читатели искали её, друзья писали, что отсутствие запрещённых произведений всем понятно и что люди мысленно дополняют напечатанный том тем, чего в нём нет. В конце декабря Ахматова услышала совершенно неожиданную новость: ленинградские рабочие типографии якобы отказались разбирать набор «Бега времени», и книга пошла во второй тираж. Для поэта, книги которого когда-то изымались и уничтожались, сама возможность подобного рассказа была почти символической.

Из-за болезни сорвалась очередная поездка во Францию. При этом из Парижа приходили известия, что на литературных вечерах её стихи встречают овациями, а французская сторона готова принять Ахматову в любое время. Мировая слава словно продолжала расширяться именно тогда, когда физическое пространство её собственной жизни сократилось до нескольких метров больничной палаты.

Последний день года она встретила там же. Днём Ахматова заснула и увидела сон о человеке, которого обозначила только буквой. Во сне они поднимались на вершину горы, там он обнял и поцеловал её. Ахматова записала, что за двадцать лет это был первый сон, в котором он появился. Даже в самом конце года, после Оксфорда, Парижа, «Бега времени», освобождения Бродского и тяжёлого инфаркта, прошлое снова входило в её жизнь тем способом, который невозможно было ни вызвать, ни остановить.

1965 год оказался почти невероятным по контрасту. В июне Ахматова в алой мантии стояла в Оксфорде перед переполненным залом, встречалась с людьми, которых не видела полвека, возвращалась в Париж своей молодости и слышала собственные стихи на других языках. Осенью вышел «Бег времени» — самая значительная её книга за многие годы. Освободили Бродского. Всё вокруг подтверждало масштаб позднего признания.

А в ноябре она снова оказалась между жизнью и смертью.

Теперь времени оставалось совсем мало.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g