Анна Ахматова. 1964

Глава тридцать третья. Беспокойная старость

1964 год начался для Ахматовой в Москве, среди почти непрерывных встреч, телефонных звонков, литературных разговоров и работы над новой книгой. В первые же январские дни рядом были Мария Петровых, Арсений Тарковский, Лидия Чуковская, Анатолий Найман, Ника Глен, старые друзья и всё новые посетители. Редакции просили стихи, иностранцы хотели встречаться, переводчики присылали свои работы. Из Италии пришло приглашение приехать для получения международной премии «Этна-Таормина». Одновременно с Чуковской Ахматова начала всерьёз собирать новый большой том — «Бег времени». Она хотела, чтобы это была не очередная урезанная антология, а книга, показывающая весь её поэтический путь. В отдельный раздел предполагалось включить поэмы, в том числе «Путём всея земли», «Реквием» и «Поэму без героя».

Особенно важным для неё был принцип построения книги. Хронологический порядок Ахматова решительно отвергала. Она считала, что последовательность дат пригодна для академического собрания сочинений, но способна разрушить живое художественное целое. Стихи должны были объединяться в книги и циклы, внутри которых действовал собственный закон. Она вместе с Чуковской сверяла старые тексты, диктовала исправления, возвращала первоначальные варианты, если позднейшая редакция казалась ей хуже, и могла сердиться на собственную строку так, словно написал её кто-то другой. «Бег времени» становился не просто сборником — Ахматова словно заново составляла собственную поэтическую биографию.

Но уже в первые дни года работа над книгой оказалась тесно связана с тревогой за Иосифа Бродского. Осенняя газетная кампания продолжалась. Появлялись новые статьи, в которых молодого поэта обвиняли в «тунеядстве», обсуждалась возможность суда. Ахматова звонила, писала, расспрашивала Чуковскую и Фриду Вигдорову, пыталась воздействовать на людей, способных вмешаться. 12 января она снова обратилась к Алексею Суркову. В письме подробно сообщала о состоянии здоровья Бродского и просила признать его переводы настоящей работой. Завершала она почти оправдывающейся фразой: «Простите, что обременяю Вас тем, что так тяготит меня. Совесть не позволяет поступить мне иначе».

13 февраля Бродского арестовали в Ленинграде. Через пять дней состоялось первое судебное заседание, после которого его направили на психиатрическое обследование. Ахматова переживала происходящее с той особой остротой, которую невозможно отделить от её собственной биографии. Она уже десятилетиями знала, что такое арест близкого человека, следствие, попытки найти защитников, письма влиятельным людям и ожидание решения, от которого зависит чужая жизнь. Теперь подобный механизм начинал действовать против двадцатитрёхлетнего поэта из её ближайшего круга.

При этом внешняя литературная жизнь Ахматовой выглядела почти благополучно. В январе «Литературная Россия» напечатала её «Ленинградские элегии» и новые стихи. В Италии появился перевод «Реквиема». Советские журналы один за другим просили у неё рукописи. Иностранные исследователи приходили разговаривать о Блоке, Гумилёве и акмеизме. Ахматову фотографировали, записывали её голос, просили воспоминания. Но эта новая известность нисколько не уничтожала старой осторожности. В подготовляемом «Беге времени» она продолжала заранее отмечать тексты, которые могут оказаться опасными для печати.

Март принёс решение по делу Бродского. 13 марта состоялся второй суд, и молодого поэта приговорили к пяти годам высылки из Ленинграда. На следующий день Ахматова сказала Чуковской, что собственная судьба её в данный момент почти не волнует: её мучает Иосиф и тревожит Найман — с ним, боялась она, «всё может повториться точь-в-точь». Запись Фриды Вигдоровой о судебных заседаниях Ахматова читать отказалась. Видимо, самого знания о том, что произошло, ей было достаточно.

Почти одновременно из Италии приходили новые приглашения. Джанкарло Вигорелли продолжал звать её в Рим, обсуждалось будущее вручение премии. За рубежом выходили «Реквием» и переводы «Поэмы без героя», печатались статьи о ней. Но известность порождала и раздражение: Ахматова постоянно сталкивалась с тем, что иностранные критики принимали советские издания её стихов за полные собрания. Для неё это было почти абсурдно. Она слишком хорошо знала, что опубликованная книга в течение многих десятилетий означала не весь написанный ею корпус, а только то, что в конкретный момент удалось провести через издательство.

30 марта исполнилось пятьдесят лет со дня выхода «Чёток». Юбилей старой книги отметили на Ордынке почти как семейный праздник. Ахматова делала надписи на экземплярах, вспоминала далёкий Петербург 1914 года. Сам факт такого юбилея поражал: «Чётки», написанные молодой женщиной перед Первой мировой войной, уже полвека существовали в русской поэзии, тогда как сама их автор продолжала писать новые стихи, менять «Поэму без героя», готовить новую книгу и спорить с редакциями.

В эти месяцы она много занималась воспоминаниями о Модильяни. Небольшой очерк постепенно расширялся и почти незаметно для неё самой превращался в автобиографию. Стоило вспомнить Париж 1910–1911 годов, как за одной сценой появлялась следующая — прогулки, разговоры, рисунки, молодость, уже почти исчезнувший мир. Текст был переведён на итальянский и опубликован в Риме. Это было частью всё той же поздней ахматовской работы: вернуть настоящих людей на место мифологических фигур, которыми они уже начинали становиться в чужих рассказах.

К собственной старости Ахматова относилась с иронией, но всё чаще говорила о близкой смерти. Найман болезненно реагировал на эти разговоры, однажды резко оборвал её, и она потом написала ему примирительное письмо: они будут жить, как Лир и Корделия в клетке, переводить Леопарди и Тагора и верить друг другу. В апреле Найман сам попал в больницу с диагнозом микроинфаркт. Теперь уже Ахматова ездила к нему, присылала цветы, маленькие записки, беспокоилась о его здоровье. Молодые люди вокруг неё давно перестали быть просто почитателями. Они становились теми, за кого она чувствовала личную ответственность.

Весной публикации неожиданно снова начали тормозиться. Одиннадцать стихотворений, которые долго выпрашивала «Литературная Россия», не появились. На радио отказались передавать уже записанные Ахматовой стихи. Она сама связывала новую осторожность редакций с двумя обстоятельствами — зарубежным изданием «Реквиема» и делом Бродского. Тем не менее полного возвращения к прежнему запрету не произошло. Стихи продолжали появляться в других журналах, выходили статьи о ней, а Корней Чуковский подготовил большую работу о «Поэме без героя», в которой увидел Ахматову уже не только мастером интимной лирики, но поэтом исторического масштаба.

В начале мая ей прислали книгу о поездке Роберта Фроста в Советский Союз, автор которой прямо выступал за присуждение Ахматовой Нобелевской премии. Такие разговоры теперь возникали всё чаще. Несколько лет назад они казались почти невероятной литературной легендой, теперь звучали в письмах, разговорах иностранных славистов, университетских кругах. Ахматова вовсе не была равнодушна к возможности международного признания. После всех запретов ей было важно знать, что её стихи читают не только в узком русском кругу.

К лету стало известно, что поездка в Италию действительно разрешена. Известие застало Ахматову почти врасплох: она много месяцев обсуждала приглашение, но привыкла не верить, что государственные формальности действительно завершатся. Теперь путешествие, о котором ещё недавно можно было лишь говорить, становилось реальностью. Она собиралась в Италию впервые почти за полвека — после поездки молодой Ахматовой по Европе оставалась целая историческая пропасть.

23 июня она приехала из Москвы в Ленинград, чтобы на следующий день скрыться от официального юбилея в Комарове. На вокзале её неожиданно встретил Бродский: ему удалось получить несколько дней отпуска из ссылки. Встреча была короткой, но сама возможность увидеть его на свободе среди ленинградской белой ночи имела особое значение.

24 июня Ахматовой исполнилось семьдесят пять лет. «Будка» была заполнена цветами, телеграммы приходили непрерывно. Поздравляли московские и ленинградские друзья, писатели, литературные организации. Надежда Мандельштам и Николай Харджиев прислали телеграмму, начинавшуюся словами: «Анечка, вся наша жизнь прошла вместе». Ахматова специально провела этот день в Комарове, чтобы, по её выражению, «не быть ни в Москве, ни в Ленинграде». Единственной организацией, чьё молчание она заметила особенно, оказалось Ленинградское отделение Союза писателей. После почти полувековой жизни в городе это отсутствие поздравления больно задело её.

На следующий день в «Литературной газете» появилась юбилейная статья и новые стихи. Автор заметки писал о необычайной творческой энергии семидесятипятилетней Ахматовой: закончена «Поэма без героя», готовится книга переводов, новые циклы находятся в журналах. Для неё самой юбилей был не подведением итогов, а скорее ещё одной точкой в продолжающейся работе. Она снова говорила о полном «Реквиеме», переданном в «Новый мир», о «Беге времени», о предстоящей Италии, о возможности издать книгу статей о Пушкине.

Лето прошло в Комарове. Дом снова был полон людей. Приезжали Раневская, молодые поэты, художники, литературоведы, музыканты, иностранцы. Звучали записи Шостаковича, Баха, Вивальди. Ахматову рисовали и фотографировали, а она между гостями продолжала работать над стихами, прозой и переводами. Возникали новые редакции «Поэмы без героя», стихи «В Выборге», «В пути», новые «Северные элегии». Она читала Цветаеву, возвращалась к старым статьям о себе, писала об акмеизме.

В сентябре был наконец подписан договор на «Бег времени». Примечательно, что теперь издательство торопило автора, а не наоборот. Ахматова сама отметила эту перемену с почти недоверчивым удивлением. Она продолжала сверять книгу и понимала, что без потерь всё равно не обойдётся. Позднее выяснилось, что редактор уже исключил сотни строк, и Ахматова не всегда сопротивлялась. После десятилетий борьбы она умела выбирать, за что необходимо сражаться, а где лучше принять компромисс ради самой возможности выхода книги.

Особенное место в этих месяцах снова занимал «Реквием». За границей появлялись новые издания и переводы. Узнав, что в Нью-Йорке готовятся фотокопии книги, Ахматова почти с недоверием вспоминала себя у ленинградской тюрьмы: могла ли она тогда представить, что стихи, которые нельзя было даже хранить на бумаге, будут расходиться по миру? Однако в Советском Союзе полный текст по-прежнему не печатался.

В октябре Ахматова вместе с другими литераторами подписала новое ходатайство об освобождении Бродского из ссылки. Она продолжала переписываться с ним, знала подробности его жизни, получала через Наймана новости. Дело молодого поэта не уходило из её сознания. Почти одновременно тяжело заболела Нина Ольшевская, один из самых близких Ахматовой людей. Инсульт Нины стал ещё одним напоминанием о хрупкости того небольшого круга, на чью помощь Ахматова опиралась ежедневно.

Её собственное сердце тоже всё чаще давало о себе знать. Чуковская заставала её в Комарове лежащей почти без движения. Пройти несколько десятков метров было тяжело, появлялась одышка. Но именно в таком состоянии Ахматова могла ночью проснуться с новой строфой или несколько часов обсуждать композицию книги. Начинал всё сильнее занимать её новый драматический замысел — «Пролог, или Сон во сне». Ахматова утверждала, что не пишет его в обычном смысле: «он пишется сам». В тексте возникали события и тени собственной биографии, в том числе память о 1946 годе.

3 ноября пришла телеграмма из Оксфорда. Университет приглашал Ахматову принять почётную степень доктора литературы. Она сообщила об этом Ольшевской почти с удивлением: «Вы будете смеяться…» Через несколько дней рассказывала Чуковской и о другом английском предложении — её спрашивали о согласии на возможное выдвижение на Нобелевскую премию. В течение одного года семидесятипятилетняя Ахматова, совсем недавно не имевшая возможности напечатать «Реквием» у себя на родине, оказалась в центре международного литературного внимания.

Её реакция на эти новости оставалась сложной. Слава радовала её, и притворяться равнодушной она не собиралась. Но физически она всё меньше соответствовала масштабу предстоящих путешествий. В ноябре могла едва пройти несколько шагов, опираясь на руку Чуковской, останавливаясь из-за одышки. Впереди между тем была дорога через Европу в Италию.

1 декабря Ахматова вместе с Ириной Пуниной села в поезд. Москва провожала её большой толпой друзей. Дорога шла через Минск, Варшаву и Вену. За окном менялись мятели, границы, Альпы. Перед Римом пейзаж неожиданно напомнил ей Крым 1916 года и последнюю встречу с Недоброво. Даже в первой за десятилетия большой заграничной поездке она воспринимала новое через память.

4 декабря поезд прибыл на римский вокзал Термини. Встречать Ахматову пришли писатели, журналисты, фотографы. Она поселилась в гостинице на Виа дель Корсо. В последующие дни ездила по Риму: была в знаменитом кафе «Греко», видела автограф Гоголя, площадь Святого Петра, «Моисея» Микеланджело, Пантеон и могилу Рафаэля, проехала по Аппиевой дороге. Она мечтала увидеть больше — съездить к этрусским гробницам, посетить родные места Леопарди, — но сердце не позволяло.

Рим производил на неё сильное впечатление. 6 декабря на площади Святого Петра она видела папу Павла VI и записала неожиданную фразу: появилось чувство, что время «работает на нас», на русскую культуру. Эти слова особенно значительны после всей её жизни. Долгие десятилетия ей казалось, что время уничтожает людей, книги и память. Теперь происходило обратное: исчезнувшие имена возвращались, запрещённые стихи читались за границей, молодые поэты признавали её своим современником, а сама Ахматова снова находилась в Европе не эмигранткой и не беглянкой, а русским поэтом.

8 декабря она выехала из Рима на Сицилию. Поезд переправили через Мессинский пролив на пароме, а затем он пошёл дальше к Таормине. Здесь всё резко отличалось от северной зимы: солнце, море, цветы, старый монастырь, превращённый в гостиницу. Ахматова сразу оказалась в центре внимания писательского конгресса. К ней приходили поэты, переводчики, журналисты. Сальваторе Квазимодо показывал переводы её стихов. На специальном вечере произведения Ахматовой звучали на разных европейских языках, а сама она читала фрагменты «Пролога».

12 декабря в Катании состоялось вручение премии «Этна-Таормина». Церемония проходила в старинном дворце Урсино. Перед входом оказалась высокая каменная лестница, которая для Ахматовой с её больным сердцем выглядела почти непреодолимой. Она всё же поднялась, крепко держась за руку Ирины Пуниной. В зале были писатели, журналисты, кинооператоры. Александр Твардовский говорил о подлинности её лирики и высочайшем мастерстве русского стиха. Звучали приветствия Пьера Паоло Пазолини и Ингеборг Бахман. Ахматова произнесла речь, говорила о своей любви к Италии, цитировала Данте и Леопарди и прочла «Музу».

Внешне эта сцена выглядела почти как поздний триумф: прожекторы, камеры, международная премия, знаменитые поэты, аплодисменты. В ней было что-то невероятное, если помнить другую Ахматову — стоящую у тюремных ворот, живущую в подвале блокадного Ленинграда, сжигающую листы «Реквиема», чтобы они не попали при обыске. Теперь те же стихи переводили на иностранные языки, а их автора встречали как одну из центральных фигур русской литературы.

Сама Ахматова и здесь не утратила способности разрушать торжественность бытовой шуткой. После официальной церемонии ей предложили банкет. Она предпочла сослаться на усталость и пригласила знакомых к себе в гостиницу. Когда Твардовский предложил заказать бутылку хорошего итальянского вина, она неожиданно спросила: «А может быть, водочки?» Поздний триумф сразу превращался в обычный дружеский вечер.

После Сицилии Ахматова вернулась в Рим и задержалась там дольше первоначально намеченного. Ей хотелось ещё побыть в городе, увидеть людей, разговаривать. Встречи с журналистами не всегда радовали: некоторые вопросы казались ей поверхностными или неуместными, а отдельные опубликованные интервью она впоследствии считала искажёнными. Международная слава приносила не только признание, но и новую разновидность легенды, с которой снова приходилось спорить.

Именно в Риме окончательно подтвердилось ещё одно будущее событие: Оксфордский университет решил присвоить Ахматовой почётную степень доктора литературы. После Италии ей предстояла Англия. В семьдесят пять лет география её жизни вдруг расширялась так, словно десятилетия закрытых границ исчезали одно за другим.

24 декабря, в последний день перед отъездом из Рима, она написала новое стихотворение. На следующий день покинула Италию, а к концу месяца вернулась через Москву в Комарово. Друзья увидели её измученной, усталой, переполненной впечатлениями и одновременно почти ошеломлённой количеством славы, которая обрушилась на неё за несколько недель.

1964 год действительно мог бы называться так, как однажды предложила сама Ахматова для главы своей жизни: «Беспокойная старость». В нём почти не было покоя. Она защищала Бродского, составляла «Бег времени», спорила с редакторами, писала стихи и прозу, работала над «Прологом», переживала болезни близких, собственные сердечные приступы, семьдесят пятый день рождения и первую за долгие десятилетия большую поездку за границу.

Но к концу года главное изменение уже произошло. Международная известность перестала быть слухом и письмами иностранных читателей. Ахматова собственными глазами увидела людей, для которых её стихи давно были частью мировой литературы.

А впереди её уже ждал Оксфорд.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g