Анна Ахматова. 1962–1963

Глава тридцать вторая. Возвращение «Реквиема»

1962 год Ахматова встретила в больнице после третьего инфаркта. Ей было семьдесят два года, врачи долго не разрешали даже садиться, но почти с первых дней больничной жизни она снова писала — стихи, прозу, новые строфы и примечания к «Поэме без героя». К началу января состояние улучшилось, и Ахматова уже думала не столько о болезни, сколько о книгах, Пушкине, Мандельштаме и своей бесконечно разрастающейся Поэме. Она радовалась известиям о том, что во Франции её творчество изучают в университетах, и одновременно тяжело переживала отношения с Львом. Сын, недавно защитивший докторскую диссертацию, за три месяца ни разу не навестил её в больнице. Ахматова старалась объяснить это пережитым им лагерем и говорила: «Ему там повредили душу». За этой фразой стояло уже не столько раздражение, сколько усталое понимание того, что освобождение из лагеря не вернуло им прежних отношений.

8 января её выписали. Почти сразу Ахматова уехала в Комарово, сначала в Дом творчества, где постепенно возвращалась к нормальной жизни. Ходила она теперь медленно, опираясь на палку и руку сопровождавшего человека, но интеллектуально оставалась необыкновенно деятельной. Читала стихи, обсуждала новые литературные работы, много говорила с Павлом Лукницким о Мандельштаме и старом Петербурге, просила перепечатать «Поэму без героя», вносила новые поправки. Одновременно в «Звезде» и «Литературной газете» вышло её «Слово о Пушкине». После десятилетий почти подпольной пушкиноведческой работы Ахматова всё заметнее воспринималась уже не только как поэт, но и как самостоятельный исследователь Пушкина.

Она всё сильнее тревожилась о том, что после её смерти биография окажется заполнена чужими домыслами. Исследователей предупреждала, каким мемуарам не следует доверять, спорила с книгами, в которых искажались обстоятельства её жизни, исправляла даты, имена, адреса. Старость превращала её не в безразличного свидетеля собственной славы, а, наоборот, в строгого редактора собственного прошлого. Ахматова прекрасно понимала, насколько легко литературная легенда вытесняет действительного человека.

Весной рядом с ней всё чаще появлялся Анатолий Найман. С начала 1962 года он постепенно стал выполнять обязанности литературного секретаря: переписывал стихи, составлял из разрозненных заметок мемуарные фрагменты, отвечал на некоторые письма, выполнял поручения. Ему было чуть больше двадцати пяти лет. Между ними возникала та редкая форма близости, когда огромная разница в возрасте не уничтожала равенства литературного разговора. Ахматова могла поручить ему техническую работу, а затем часами обсуждать строфу «Поэмы без героя» или чужое стихотворение.

Вокруг неё вообще быстро складывался новый молодой круг. Рейн, Бобышев, Найман, Бродский уже переставали быть случайными посетителями Комарова. Они приезжали, читали свои стихи, помогали по хозяйству, носили воду, топили печь, привозили книги и пластинки. Ахматова внимательно различала их голоса и относилась к ним совсем не одинаково. Это не была созданная ею литературная школа с программой и правилами. Скорее вокруг старого поэта возникало пространство, где молодые могли говорить о литературе без официоза и где русская поэзия первых десятилетий века существовала не как университетская история, а как личная память человека, знавшего Блока, Мандельштама, Гумилёва и Цветаеву.

Сама Ахматова в интервью весной 1962 года говорила, что современная молодая поэзия переживает необычайный подъём, но отказывалась перечислять имена. На вопрос, работает ли она сейчас над стихами, отвечала характерно: никогда в жизни над ними не «работала» — ей всегда казалось, что кто-то стоит за спиной и диктует. Гораздо охотнее рассказывала о прозе: о книге воспоминаний, которая постепенно складывалась из «Листков из дневника», заметок о Мандельштаме, Модильяни, Блоке, Пастернаке, Царском Селе.

Положение в литературе заметно менялось. Журналы один за другим просили её новые стихи. Ещё недавно редактору требовалось долго объяснять, почему Ахматову вообще следует печатать; теперь она с удивлением говорила Чуковской: «Что-то со мною произошло… Все журналы, сколько их существует в Москве и Ленинграде, просят стихи». В «Звезде» появились «Мелхола» и «Песенки», печатались новые произведения, обсуждалась книга «Бег времени». Она словно наверстывала десятилетия вынужденного отсутствия, но делала это без ощущения окончательной победы. Слишком хорошо знала, как быстро литературное разрешение может снова превратиться в запрет.

Тем временем происходило событие гораздо более важное для её настоящего наследия. «Реквием», почти четверть века существовавший в особом полутайном пространстве, постепенно начинал выходить наружу. Ахматова всё чаще читала его людям, которым доверяла. Однажды на Ордынке она попросила Лидию Чуковскую прочитать весь цикл наизусть и услышала произведение со стороны — так, как оно десятилетиями хранилось в памяти близких. На вопрос, собирается ли теперь записать стихи, ответила неопределённо и напомнила, что кроме Чуковской их должны помнить ещё несколько человек. Даже теперь привычка не доверять бумаге оставалась сильнее обычного авторского желания сохранить рукопись.

Летом 1962 года жизнь снова сосредоточилась в Комарове. Ахматовой исполнилось семьдесят три года. День рождения прошёл среди друзей и молодых поэтов. Бродский принёс специально написанные к этому дню стихи и короткую записку с обещанием написать гораздо лучшие. Для Ахматовой подобные посвящения были не просто лестью. Она внимательно собирала адресованные ей стихи и относилась к ним как к своеобразному разговору поколений.

В июле приехавший из Швеции Эрик Местертон неожиданно сообщил, что имя Ахматовой фигурирует среди кандидатов на Нобелевскую премию. Трудно было представить более странный поворот судьбы. Поэт, которого пятнадцать лет почти не печатали, чьи книги уничтожались, теперь обсуждался как возможный лауреат крупнейшей международной премии. Ахматова интересовалась зарубежным успехом вовсе не с показным равнодушием. Её волновали переводы, статьи, университетские курсы, отношение молодых читателей. После десятилетий официального унижения слава имела для неё вполне человеческую цену: она подтверждала, что стихи всё-таки пережили запрет.

Осенью в Комарове состоялась встреча с Робертом Фростом. Американский поэт почти ничего не знал о русской литературе, Ахматова мало знала о нём, но окружающие воспринимали появление двух знаменитых поэтов за одним столом почти как историческое событие. Ходили даже слухи, что оба могут быть претендентами на Нобелевскую премию. Ахматова вернулась с обеда усталой и с обычной иронией заметила, что не представляла, насколько Фрост стар: большую часть вечера он спокойно спал. Подобные эпизоды всё чаще сопровождали её позднюю славу — официальная торжественность вокруг и немедленно разрушающая её ахматовская реплика.

«Поэма без героя» продолжала расти. 8 сентября Ахматова снова записала, что, кажется, закончила её, а затем позднее приписала одно короткое слово: «Нет». Эта поправка могла бы стать девизом всей двадцатилетней истории Поэмы. Каждый раз произведение объявлялось завершённым и каждый раз спустя несколько дней или месяцев возникала новая строфа, новый эпиграф, новая догадка. Поэма уже существовала не просто как текст. Она стала механизмом памяти, который не позволял прошлому окончательно застыть.

В Москве Ахматова много работала над «Бегом времени», воспоминаниями о Мандельштаме, материалами о Гумилёве, пушкинскими статьями. Некоторое время она жила у Ники Глен в тесной коммунальной квартире. Именно там происходило одно из самых значительных событий её поздней жизни — оформление «Реквиема» как законченного текста. То, что десятилетиями существовало отдельными листами и в человеческой памяти, теперь впервые складывалось в единый машинописный цикл.

Ахматова уже хотела включить «Реквием» в новую книгу. Это означало важную внутреннюю перемену: она больше не считала его произведением, которое должно навсегда оставаться только в памяти посвящённых. В декабре начали распространяться первые списки. Михаил Ардов тайком переписал текст, от него появилась ещё одна копия, затем ещё. Очень быстро стало ясно, что произведение уже невозможно удержать в пределах нескольких друзей. Ахматова даже обсуждала возможность предложить его «Новому миру». Журнал печатать не решился, но текст уже пошёл по рукам. Так начиналась новая жизнь «Реквиема».

Примерно тогда же Ахматова сама захотела записать его собственным голосом на магнитофон. У цикла появился эпиграф — строки «Нет, и не под чуждым небосводом…». Они точно формулировали то, что было для неё принципиально важно: пережитая трагедия не наблюдалась извне. Она находилась вместе со своим народом там, где происходило всё это. После двадцати с лишним лет скрытого существования «Реквием» превращался из тайного свидетельства нескольких людей в произведение, которому Ахматова уже позволяла идти к читателю.

1963 год начался с ещё более интенсивной литературной жизни. Москва была полна встреч, чтений, телефонных звонков, гостей. Ахматова слушала музыку, обсуждала новые стихи, читала молодых, продолжала Поэму и «Бег времени». Арсений Тарковский писал ей, что люди буквально зачитывают журналы с её новыми публикациями. Она всё яснее ощущала, что к читателю возвращается не только ранняя Ахматова, но и поздняя — та, которую несколько десятилетий почти не знали.

5 марта, в десятую годовщину смерти Сталина, Ахматова пригласила Наймана и Бродского. Для неё эта дата была связана прежде всего с собственной жизнью и судьбой Льва: после смерти Сталина начался тот медленный процесс, который в конце концов привёл к освобождению сына. Через день она говорила о новой книге совсем иначе, чем прежде: не хотела очередного «избранного», где редакция смешает ранние и поздние стихи по своему усмотрению. Она хотела издать именно «седьмую книгу», чтобы читатель увидел продолжение её пути. Название уже существовало — «Бег времени».

Отношение Ахматовой к своей поздней работе становилось всё более определённым. Она не хотела оставаться в литературе автором прекрасной юности. Для неё было важно показать, что после «Белой стаи» и «Anno Domini» происходило не угасание, а огромная, хотя и скрытая работа. «Реквием», «Поэма без героя», «Путём всея земли», поздние элегии, «Тайны ремесла», «Полночные стихи» должны были существовать рядом с ранними книгами как равная часть биографии поэта.

В то же время отношения с Львом снова оставались сложными. Ахматова писала ему тёплые телеграммы, говорила, что всегда помнит и любит, гордилась его научными успехами. Но между ними сохранялась дистанция, которую не удалось преодолеть после лагеря. Она всё больше привязывалась к семье Пуниных, особенно к Ирине и молодой Ане, и Лев воспринимал эту близость болезненно. Друзья замечали, что одна из причин их конфликтов именно здесь. Ахматова любила сына, но поздняя её семейная жизнь уже давно не могла свестись только к нему.

Весной и летом вокруг «будки» окончательно сложился круг молодых. Бродский, Найман, Рейн, Бобышев приезжали постоянно. Появлялась Марина Басманова, молодые литераторы, переводчики. Ахматова читала их стихи и собственные новые вещи. Бродский приносил воду, топил печь, помогал в простейших домашних делах. Позднее именно этих молодых поэтов начнут называть «ахматовскими сиротами», хотя сама Ахматова подобного кружка официально не создавала.

В июне она снова приехала в Комарово. «Будка» оставалась почти аскетической: кровать фактически стояла на кирпичах, несколько стульев, стол, икона, книги. Никакого внешнего соответствия растущей мировой славе не было. При этом именно сюда приезжали иностранные слависты, писатели, переводчики, молодые поэты. В июле Ахматова вновь услышала разговоры о возможной Нобелевской премии. Теперь это уже не казалось совершенно фантастическим.

Она продолжала писать новые стихи — «Последнюю розу», новые фрагменты «Полночных стихов», поздние любовные и философские вещи. Музыка всё глубже входила в её повседневность. Бродский достал хороший проигрыватель и пластинки; по вечерам звучали Вивальди, Бах, Бетховен, Прокофьев. Ахматова могла записать дату и время услышанной симфонии рядом с новой строфой Поэмы. Музыка становилась одним из способов существования её поздней памяти.

Осенью 1963 года «Реквием» уже невозможно было вернуть в прежнее тайное состояние. Ахматова давала авторизованные машинописные экземпляры доверенным людям. К концу года в Мюнхене появилась первая отдельная публикация. Она была осуществлена без нормального авторского контроля, и Ахматова тревожилась не столько из-за самого факта выхода книги, сколько из-за того, каким политическим комментарием её могут сопроводить. Когда получила экземпляр, показывала его друзьям с совершенно двойственным чувством: произведение наконец существовало книгой — и одновременно эта книга родилась не там и не так, как она хотела.

Внутри страны полного «Реквиема» печатать по-прежнему не решались. Зато «Поэма без героя» постепенно пробивалась к читателю. В «Дне поэзии» появились «Вместо предисловия», посвящения, вступление и первая часть — «Девятьсот тринадцатый год». Для произведения, которое более двадцати лет существовало преимущественно в рукописях, это было значительным шагом. Ахматова, конечно, сразу была недовольна неполнотой публикации, но теперь Поэму уже читали не десятки друзей, а тысячи людей.

В эти же месяцы над молодым кругом Ахматовой впервые возникла настоящая опасность. 29 ноября в «Вечернем Ленинграде» появилась статья «Окололитературный трутень» против Иосифа Бродского. Его обвиняли в том, что он не занимается общественно полезным трудом и живёт литературой без официального признания. Ахматова восприняла происходящее чрезвычайно серьёзно и сразу решила, что молодому поэту может повредить в том числе и близость к ней.

Дело Бродского стало одной из главных её забот последних недель года. Она обсуждала его с Чуковской, Фридой Вигдоровой, Найманом, Ардовыми, звонила людям, способным вмешаться. 16 декабря написала Суркову, назвав Бродского одним из наиболее талантливых молодых ленинградских поэтов и переводчиков, а газетную статью — основанной на вымысле и сплетнях. Просила предотвратить гибель молодого человека. Шостакович также обещал помочь. Ахматова словно снова входила в знакомую роль человека, который пытается спасти другого письмами, звонками и обращениями к влиятельным людям.

Её участие не было формальной защитой «талантливой молодёжи». Бродский уже стал ей по-настоящему близок. 20 декабря она сказала, что давно ничто не мучило её так, как дело Иосифа. Через несколько дней подписала ему свою книгу словами: «Иосифу Бродскому, чьи стихи кажутся мне волшебными». Она видела в нём не просто талантливого двадцатитрёхлетнего поэта, а человека, чья судьба внезапно начала принимать слишком знакомые очертания.

Параллельно происходило другое важное событие. «Реквием» продолжал расходиться в списках. Люди, которым Ахматова давала его читать, реагировали с такой силой, какой она почти никогда прежде не встречала. Она сама удивлялась: о её стихах говорили слова, которых она раньше не слышала. Для неё это было подтверждением, что текст, почти четверть века хранившийся в тайне, принадлежит не только её личной биографии.

В самом конце года Ахматова уже держала в руках мюнхенское издание «Реквиема». Оно существовало отдельно от неё и уже начинало собственную судьбу. Рядом появлялись первые широкие публикации «Поэмы без героя». Молодые поэты приходили к ней не просто за благословением — они становились частью её повседневной жизни. В западных университетах её изучали, иностранные издатели просили разрешения на книги, говорили о возможной Нобелевской премии.

Одновременно она оставалась пожилой женщиной с тяжёлым сердцем, не имевшей устойчивого московского дома, постоянно переезжавшей между чужими квартирами, Ленинградом и Комаровом. Её физическая жизнь становилась всё труднее, зато пространство вокруг её стихов стремительно расширялось.

В начале 1962 года Ахматова лежала после третьего инфаркта и ещё не знала, насколько долго сможет вообще продолжать работать. К концу 1963 года «Реквием» уже начал самостоятельную жизнь, «Поэма без героя» впервые в значительном объёме вышла к широкому читателю, а рядом с ней стояло поколение молодых поэтов, для которых она была живым современником.

Поздняя Ахматова переставала быть только хранительницей прошлого.

Она сама становилась частью будущего русской поэзии.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g