Анна Ахматова. 1961

Глава тридцать первая. Новое поколение

1961 год начался для Ахматовой в Москве, в привычном кругу друзей, но настроение её было далеко от спокойного. Продолжалась многомесячная история с новым сборником стихов. Редакторы переделывали состав, Сурков переписывал послесловие, сверка задерживалась, и Ахматова снова переживала то, что уже неоднократно происходило с её книгами: рукопись вроде бы принята, издание готовится, но до последнего момента неизвестно, что именно разрешат напечатать и в каком виде книга дойдёт до читателя. Одновременно она продолжала изменять «Поэму без героя». В январе появилась новая строфа — «За заставой воет шарманка…», затем ещё несколько набросков. Несмотря на бесчисленные пометы «окончательный текст», Поэма по-прежнему не отпускала её.

Всё больше раздражала Ахматову и та биография, которая складывалась вокруг её имени независимо от неё самой. На Западе её часто продолжали воспринимать прежде всего как автора ранних книг — «Вечера», «Чёток», «Белой стаи», словно после середины двадцатых годов она действительно почти перестала существовать как поэт. Такое представление она считала не просто ошибочным, а оскорбительным. За теми годами, которые иностранные критики иногда называли молчанием, находились «Реквием», военные стихи, «Поэма без героя», поздняя лирика, огромная пушкиноведческая работа. Теперь Ахматова всё настойчивее исправляла даты, уточняла факты собственной жизни, возмущалась чужими домыслами. Даже роман Набокова «Пнин», который ей специально достали, вызвал у неё раздражение: то, как в нём было использовано её имя, она сочла почти пасквилем.

Особенно болезненно воспринимались зарубежные публикации «Поэмы без героя». В Нью-Йорке появился новый, более полный вариант поэмы, снова напечатанный без разрешения автора. Вокруг текста уже возникала самостоятельная критическая литература, публиковалась музыка Артура Лурье, начинались толкования, тогда как сама Ахматова продолжала менять строки. Её произведение словно начинало жить отдельно от неё раньше, чем она сама позволила ему окончательно завершиться.

16 февраля была наконец подписана к печати большая книга «Стихотворения. 1909–1960» тиражом пятьдесят тысяч экземпляров. В неё вошёл краткий автобиографический очерк «Коротко о себе». Послесловие написал Алексей Сурков. Ахматова осталась им недовольна: ей казалось, что там всё ещё слышны старые формулы, которыми десятилетиями объясняли её поэзию. Даже в книге, означавшей очевидное возвращение к читателю, её творчество всё ещё необходимо было сопровождать официальным комментарием. Саму книгу друзья вскоре начали называть «лягушкой» из-за зеленоватой обложки. Ахматовой оформление не понравилось настолько, что для неё специально сделали небольшую часть тиража в белом и чёрном переплётах.

Весной книга вышла. После десятилетий запретов и редких публикаций пятьдесят тысяч экземпляров выглядели огромным событием. Ахматова могла наконец дарить друзьям не старые довоенные книги и не машинописные списки, а новый том, охватывающий полвека её работы. И всё же радость была неполной. В сборнике по-прежнему не было «Реквиема», «Поэма без героя» присутствовала не целиком, многие произведения оказались исключены. Ахматова понимала, что перед читателем снова возникает лишь часть её настоящего творчества. Поэтому дарственные надписи иногда звучали почти как комментарии к вынужденной неполноте книги.

В марте вокруг неё всё заметнее появлялись молодые поэты. Лидия Гинзбург привела к Ахматовой Александра Кушнера и Нину Королёву. Они читали ей свои стихи, она читала им свои. Подобные встречи постепенно меняли атмосферу последних лет её жизни. Ещё недавно почти все ближайшие собеседники Ахматовой принадлежали к её собственному поколению или к поколению немного младше — Пастернак, Мандельштам, Эйхенбаум, Чуковский, Шервинский, Петровых. Теперь приходили люди, для которых Серебряный век был уже историей. Они родились после революции и узнавали Гумилёва, Мандельштама и Блока прежде всего через книги. Для них сама Ахматова была живым мостом в исчезнувший мир.

Она не старалась играть перед молодыми роль великого старого поэта. Могла резко отвергнуть плохое стихотворение, внимательно выслушать хорошее, спорить, шутить, неожиданно прочесть собственную новую вещь. Молодые быстро понимали, что имеют дело не с музейной фигурой. Ахматова продолжала писать и относилась к современной поэзии с живым интересом.

К тому времени здоровье уже серьёзно ограничивало её. Она сильно располнела, появилась отёчность, ухудшился слух, сердце постоянно напоминало о себе. Но наблюдавшие её люди почти неизменно отмечали контраст между тяжёлым телом и совершенно ясным сознанием. Она могла медленно подниматься по лестнице, с трудом идти по улице, а затем несколько часов говорить о Пушкине, Мандельштаме или новейших стихах с поразительной точностью.

Весной к Ахматовой приехала из Риги Ханна Горенко — первая жена её брата. Они раньше почти не знали друг друга. Теперь Ханна несколько месяцев провела рядом с Ахматовой и взяла на себя многие бытовые заботы. Вместе они уехали в Комарово. В «будке» началась летняя жизнь, уже хорошо знакомая друзьям: поздние завтраки, непрерывные посетители, чтение стихов, долгие разговоры по вечерам. Ханна занималась хозяйством, а Ахматова принимала людей. Иногда приезжали совершенно незнакомые посетители — молодые литераторы, читатели, исследователи, люди, желавшие просто увидеть её.

В начале мая впервые пришёл Евгений Рейн. Ахматова расспросила его о занятиях, слушала стихи, а затем попросила помочь упаковать библиотеку перед предстоявшим переездом. Рейн привёл своего приятеля Дмитрия Бобышева. Так вокруг неё начинал складываться тот молодой ленинградский круг, который позднее станет одной из самых известных частей её последней биографии.

Само появление новой квартиры было для Ахматовой важным событием. Почти вся её жизнь прошла без собственного устойчивого жилья. Царскосельский дом детства давно исчез из её жизни, Фонтанный дом принадлежал Пуниным, в Москве она десятилетиями останавливалась у Ардовых и других друзей, Ташкент был эвакуацией, Комарово — дачей Литфонда. Теперь предполагалось переселение вместе с семьёй Ирины Пуниной в новый писательский дом на улице Ленина.

Но даже этот переезд оказался по-ахматовски сложным. Дом на Красной Коннице ремонтировали, вещи перевезли в новую квартиру, а там произошла авария: жильё залило водой. Когда Ахматова уже собиралась ехать туда из Комарова, выяснилось, что поселиться пока невозможно. Она отнеслась к известию удивительно спокойно и некоторое время жила у Адмони и Сильман. Подобные бытовые катастрофы после всего пережитого уже редко могли вывести её из равновесия.

Работа при этом не прекращалась. Она читала друзьям «Мелхолу», «Смерть Софокла», «Конец Демона», новые строфы «Поэмы без героя», главу о Пушкине. Всё настойчивее возникало название новой книги — «Бег времени». Сначала оно относилось к нескольким стихотворениям, затем стало восприниматься как возможное название всего позднего сборника. Ахматова называла его «седьмой книгой» и одновременно говорила, что этой книги, возможно, никогда не будет. Подобная фраза звучала почти привычно: слишком многие её книги не выходили, уничтожались, рассыпались в наборе или появлялись через десятилетия после написания.

В июне возникло стихотворение «Бег времени». Его название удивительно точно совпадало с характером поздней Ахматовой. В её сознании время переставало двигаться обычной прямой линией. 1913 год мог существовать рядом с блокадой, Модильяни — рядом с Пастернаком, юная Судейкина — рядом с лагерной колючей проволокой. В «Поэме без героя» эти пласты уже давно накладывались друг на друга, но теперь подобное ощущение времени всё глубже входило и в позднюю лирику.

Она снова пыталась объяснить самой себе природу Поэмы. Писала, что произведение рвётся в петербургскую историю — от Петра до блокады 1941–1944 годов, точнее, в сам «петербургский миф». Всё меньше устраивало её упрощённое объяснение сюжета как истории несчастной любви и самоубийства молодого поэта. Князев был одним из героев, но не единственным смысловым центром. За маскарадом 1913 года стоял целый город и век.

В конце июня Ахматова снова приехала в Москву. Дорога давалась трудно: на ленинградском вокзале ей стало плохо, одной передвигаться было почти невозможно. Лев привёз мать к Ардовым. Она продолжала дарить новую книгу друзьям, иногда белые и чёрные экземпляры вместо нелюбимой зелёной «лягушки». Марии Петровых Ахматова написала, что без неё этой книги не существовало бы. Лидии Чуковской — поблагодарила за необычайно глубокое отношение к стихам. Каждый такой экземпляр становился частью истории многолетней дружбы.

Летом отношения с Львом внешне выглядели спокойнее, но полной гармонии между ними не было. Сын возвращался к науке, много работал, ездил в экспедиции. Ахматова интересовалась его исследованиями и гордилась ими. Однако тяжесть прежних конфликтов оставалась. В разговорах она могла жаловаться на его мнительность и связывать некоторые черты характера с лагерным опытом. Несколько лет заключения нельзя было просто отменить вместе с реабилитацией.

7 августа Евгений Рейн привёз в Комарово Иосифа Бродского. Ему было двадцать один год. Бродский взял с собой фотоаппарат, за чаем читал Ахматовой несколько стихотворений. Сам он позднее признавался, что в первые встречи почти не понимал, с кем имеет дело. Для Ахматовой же появление ещё одного молодого поэта было частью всё более заметного процесса: вокруг неё возникала новая литературная молодёжь.

Она не создавала никакой школы и не ставила себя в положение учителя. Молодые приходили потому, что здесь можно было услышать стихи и получить разговор о поэзии без официальной риторики. Ахматова могла вспомнить Мандельштама или Гумилёва, а через минуту спросить о новом стихотворении собеседника. В её комнате прошлое переставало быть архивом. Оно становилось способом разговаривать о современной литературе.

Август оказался особенно насыщен работой над «Поэмой без героя». Появлялись новые строфы, комментарии, варианты, размышления о «Владыке мрака». Ахматова всё пыталась понять, почему произведение продолжает само разрастаться. Она записывала, что внутри Поэмы остаются словно незаполненные пробелы, откуда иногда неожиданно удаётся «выловить» новую строку и вставить её в текст. Прошло уже больше двадцати лет с первого наброска, а произведение всё ещё сопротивлялось окончательности.

В сентябре Ахматова наконец получила адрес новой квартиры на улице Ленина и сообщила его Льву: «Левушка, мой адрес… жду тебя, целую. Мама». Одновременно начала писать очерк о Пастернаке — «Путь Пастернака». После его смерти отношение к нему постепенно освобождалось от раздражения последних лет. Ахматова вспоминала общий путь, их многолетнюю дружбу, литературные споры, трагические расхождения. Смерть словно меняла масштаб прежних обид.

Но осенью произошло событие, которое резко изменило ритм жизни. У Ахматовой случился третий инфаркт. Её поместили в больницу в Ленинграде. Врачи старались не говорить ей всей тяжести диагноза. Долго не разрешали вставать и даже брать в руки перо. Для человека, который почти непрерывно записывал новые строки, такое требование было особенно тяжёлым.

Больничная жизнь быстро превратилась в продолжение литературной. У кровати лежали книги, журналы, письма. Приходили посетители. Ахматова читала новые издания Пастернака, рассказывала о Цветаевой, Мандельштаме, Пушкине, продолжала мысленно работать над «Поэмой без героя». Даже когда писать было запрещено, она диктовала и запоминала. В больничном блокноте постепенно появлялись записи о Поэме, балетном либретто, новые стихи.

17 ноября Лев защитил докторскую диссертацию на историческом факультете Ленинградского университета. Для Ахматовой это имело особое значение. Ещё недавно будущее сына сводилось к тюремным справкам, этапам, лагерным посылкам и бесконечным ходатайствам. Теперь он становился доктором исторических наук. Она сразу занесла это известие в записную книжку.

Почти одновременно Ахматова продолжала писать собственные стихи. В ноябре появились «Комаровские наброски». 1 декабря — «Родная земля», одно из важнейших произведений поздней Ахматовой. В нём тема родины была лишена всякой торжественной декоративности. Земля представлялась не отвлечённым символом и не государственным лозунгом, а самой обычной почвой, грязью на калошах, пылью на зубах — тем, во что человек в конце концов возвращается. После всей её жизни эта простота имела особый смысл. Она не уехала из России после революции, пережила здесь запреты, голод, аресты сына, блокаду и травлю. Теперь связь с землёй была сформулирована без патетики — почти физически.

Даже находясь в больнице после третьего инфаркта, Ахматова продолжала удивительно много работать. Она слушала Моцарта и Бетховена, писала новые строфы Поэмы, размышляла о Пастернаке. Посетителям читала «Нас четверо», рассказывала анекдоты о Пушкине, обсуждала возможность публикации своего «Слова о Пушкине». Врачи разрешали ей только понемногу вставать, но интеллектуально она жила с прежней интенсивностью.

В больничной палате особенно ясно проявлялась одна черта поздней Ахматовой. Несмотря на собственное тяжёлое состояние, она замечала страдания других больных и помогала тем, кто чувствовал себя ещё хуже. Люди вспоминали её почти материнскую заботу о соседках. Великая поэтесса, вокруг которой уже складывался международный культ, в больнице оставалась просто одной из четырёх женщин в тесной палате.

Одновременно известность Ахматовой за пределами страны становилась всё заметнее. В Сорбонне начали читать специальный курс по её поэзии. В Италии готовился большой том переводов. Иностранные исследователи писали диссертации. На Западе обсуждали «Поэму без героя», выходили статьи, печатались переводы. Ахматова радовалась этому и одновременно постоянно раздражалась из-за ошибок, домыслов и легенд. Ей хотелось международного читателя, но она не хотела превращаться в выдуманный западными биографами образ.

Особенно тревожила её судьба собственного текста. Она знала, как легко чужая ошибка становится частью биографии, а неточный список — «канонической» редакцией стихотворения. Поэтому в последние годы всё чаще исправляла старые книги, указывала даты, места написания, уточняла посвящения, проверяла машинописные экземпляры. Она словно заранее занималась редактурой будущего собрания сочинений.

В декабре до неё дошёл свежий номер «Нового мира» с документом, связанным с хлопотами Фадеева о Льве. Ахматова восприняла его почти как косвенную реабилитацию самого Николая Гумилёва. Она сразу заговорила о том, что если появится возможность печатать его стихи, у неё сохранились неопубликованные тексты. Память о первом муже никогда не была для неё только семейной памятью. Возвращение имени Гумилёва в литературу означало восстановление разорванной истории русской поэзии.

К концу года её собственная книга уже существовала в десятках тысяч экземпляров. Стихи публиковались в журналах. Новое поколение поэтов приходило к ней в Комарово. Лев защитил докторскую диссертацию. За границей её изучали в университетах. Если смотреть только на внешние признаки, положение Ахматовой было несравнимо с концом сороковых годов.

Но сама она встретила конец года в больничной палате после третьего инфаркта, почти не способная ходить без помощи. Она не знала, сможет ли вернуться в Комарово, а московского дома у неё по-прежнему не было. Даже новая ленинградская квартира ещё не стала настоящим обжитым пространством.

И всё же именно в этом физически тяжёлом году в её жизни произошло нечто чрезвычайно важное. С Ахматовой начали связываться два времени одновременно. Старшее поколение почти исчезло: Гумилёв, Мандельштам, Блок, Цветаева, Пастернак, Пунин, Эйхенбаум уже принадлежали памяти. Но рядом появились Кушнер, Рейн, Бобышев, Бродский — люди совсем другого возраста.

Ахматова переставала быть последней фигурой ушедшего Серебряного века.

Она становилась участницей новой русской поэзии, которая только начиналась.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g