Анна Ахматова. 1959–1960

Глава тридцатая. Возвращение голоса

1959 год Ахматова встречала уже в совершенно ином положении, чем ещё несколько лет назад. Книга «Стихотворения», вышедшая в конце предыдущего года, была неполной, сильно ограниченной редакционным отбором, но она существовала, и читатель снова получил возможность держать в руках настоящий ахматовский сборник. Ахматова раздавала экземпляры друзьям и часто сопровождала их надписями, в которых книга называлась «обломками». Это слово точно выражало её отношение к изданию: она понимала значение возвращения, но прекрасно видела, сколько важнейших стихов отсутствует. Особый смысл имели авторские экземпляры, куда она вклеивала или вписывала произведения, не прошедшие в печать, исправляла даты и тем самым как будто создавала собственные варианты книги — такие, какими хотела видеть их сама.

Внешнее возвращение в литературу совпадало с продолжающимся существованием другой, скрытой Ахматовой. В начале года она впервые прочла Вячеславу Иванову несколько частей «Реквиема». Произведение, возникшее из тюремных очередей конца тридцатых годов, всё ещё не могло существовать как обычная печатная книга. Его знали близкие люди, некоторые части запоминали наизусть, появлялись машинописные списки. Теперь Ахматова уже не уничтожала каждый лист сразу после чтения, как в годы наибольшего страха, но осторожность оставалась. «Реквием» постепенно выходил из абсолютной тайны, однако до открытой публикации было ещё далеко.

Одновременно всё серьёзнее становилась работа над Пушкиным. В феврале Ахматова заключила договор на книгу «Заметки о Пушкине». Она писала о Болдинской осени, «Египетских ночах», теме самоубийства, «Каменном госте», последних годах жизни поэта, составляла содержание будущей книги. Теперь пушкиноведение занимало в её жизни место почти равное собственной поэзии. Ахматова уже не воспринимала себя как поэта, случайно занявшегося литературной историей в период запрета. За десятилетия работы у неё сложились собственные темы, гипотезы, система наблюдений, и она болезненно относилась к попыткам считать эту работу второстепенной.

В начале апреля в газете «Литература и жизнь» были напечатаны «Летний сонет» и «Музыка». Для Ахматовой это была первая публикация собственных стихов в советской периодической печати после долгого перерыва. Сам факт казался почти непривычным. Она сообщала Льву, что два её стихотворения появились в газете, как о событии, которое ещё несколько лет назад трудно было представить. При этом Ахматова не забывала и о странности своего положения: в личной заметке она писала, что её много раз пытались «начисто уничтожить», последним большим ударом было постановление 1946 года, но стихи всё-таки продолжают жить.

Книга 1958 года быстро стала дефицитной. Ариадна Эфрон писала Ахматовой, что не знает почти никого, кому удалось просто купить её: книгу «доставали», меняли, передавали друг другу. Саму неполноту сборника Эфрон сравнивала с Венерой Милосской: отсутствие частей не уничтожает целого. Для Ахматовой подобные отклики были особенно важны. Официальная судьба книги оставалась двусмысленной, но настоящий читатель видел за напечатанными стихами и те произведения, которых в сборнике не было.

Летом Ахматова снова много писала. В июне в Москве появилось стихотворение, записанное после музыки Шумана в исполнении Рихтера. Музыка всё чаще становилась непосредственным источником поздней лирики. У Виталия Виленкина она почти неизменно просила поставить пластинку — Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена, Шумана, особенно любила записи Святослава Рихтера. Музыка не была для неё фоном: она слушала сосредоточенно, иногда после этого возникали стихи. В поздней Ахматовой вообще становилось всё заметнее стремление соединить разные времена и искусства — поэзию, музыку, живопись, театр, память о Петербурге.

24 июня Ахматовой исполнилось семьдесят лет. Юбилей оказался одновременно признанным и почти частным. Из Москвы приходили официальные поздравления, её поздравили Пушкинская комиссия, Федин, Сурков, Пастернак, друзья и литераторы. Раневская прислала ставшую знаменитой телеграмму: «70 лет любуюсь Вами — Фаина». Но в самом Комарове шумного праздника не было. Рядом находилась лишь Софья Гитович, приехавшая поздравить Ахматову и оставшаяся на ночь. Ленинградская писательская организация юбилей фактически проигнорировала. В этой двойственности было всё положение Ахматовой: уже признанный классик для множества читателей и одновременно человек, официальное отношение к которому ещё далеко не стало однозначным.

Тем летом Комарово действительно превращалось в её настоящий поздний дом. Здесь появлялись новые стихи — «Летний сад», «Поэт», «Читатель», «Лишняя», наброски будущих вещей. Сюда приезжали Шостакович, литераторы, друзья. Здесь же Ахматова жила среди сосен почти без того городского напряжения, которое сопровождало каждую московскую или ленинградскую поездку. «Будка» оставалась предельно скромной, но постепенно становилась местом паломничества.

Особое значение приобрёл «Летний сад» — стихотворение о Петербурге, памяти и возвращении. Из «Правды» Ахматову специально попросили прислать стихи, и она предложила именно его, однако публикация не состоялась. В августе в Переделкине она встретилась с Пастернаком на дне рождения Вячеслава Иванова и сама рассказала об этом. Пастернак пошутил, что для публикации такого стихотворения «Правде» пришлось бы выходить на розовой бумаге с оборочками. Ахматова восприняла шутку болезненно. Вечер вообще получился напряжённым: их хотели посадить рядом, Пастернак предпочёл другое место, они читали стихи друг против друга, и настоящего разговора между ними так и не случилось. Это оказалась их последняя личная встреча.

Отношения Ахматовой и Пастернака к этому времени были сложными. Она безусловно признавала масштаб его поэтического дара, но очень резко судила «Доктора Живаго» и могла говорить о романе почти с раздражением. Её задело и то, что Пастернак однажды не помнил даже некоторых названий её ранних книг, а подаренный ему экземпляр «Поэмы без героя» затерялся. С другой стороны, когда осенью 1958 года на него обрушилась официальная кампания, Ахматова тревожилась за него, подробно расспрашивала о состоянии и болезненно переживала происходящее. Литературный спор никогда не означал для неё отказа от человека.

Лето 1959 года было одним из самых плодотворных периодов поздней Ахматовой. Появлялись стихи о поэте и читателе, новые тексты о городе, памяти, возрасте, времени. Она снова рассказывала о Цветаевой, Модильяни, Блоке. Ей привезли из-за границы альбом Модильяни и ноты Артура Лурье, связанные с её стихами. Прошлое, которое десятилетиями существовало почти только внутри её памяти, начинало возвращаться физически — фотографиями, книгами, письмами, музыкой, рассказами людей, переживших эмиграцию.

Осенью Ахматова снова много бывала в Москве. Теперь редакции сами звонили ей и просили новые стихи. Александр Твардовский впервые позвонил по поводу публикации в «Новом мире». Он на всякий случай пояснил, что является редактором журнала, и получил мгновенный ахматовский ответ: «Ну, боже мой, вы мне это сообщаете». За этим комизмом стояла реальная перемена: ещё недавно имя Ахматовой старались не упоминать, теперь крупнейшие журналы просили её тексты.

Лев в это время уже вернулся к научной работе, участвовал в археологических экспедициях, занимался историей кочевых народов. В отношениях матери и сына было меньше напряжения, чем в первые годы после его освобождения. Ахматова помогала ему деньгами, интересовалась работой, гордилась научными успехами. Но след лагерной истории никуда не исчез. Они могли быть близки, а затем снова резко расходиться. Их связь оставалась одной из самых сильных и самых болезненных в жизни обоих.

В октябре у Оксманов Ахматова читала «Реквием». Она рассказала и о судьбе своего архива: основная часть была уничтожена ею после ареста Льва в 1949 году. Это признание важно для понимания поздней ахматовской работы памяти. Она теперь пыталась восстановить то, что сама когда-то была вынуждена сжечь. Старые стихи возвращались по чужим спискам и памяти друзей, биографические эпизоды — через разговоры, письма, уцелевшие фотографии. Поэтому воспоминание для неё превращалось почти в особую разновидность творчества.

Осенью произошло и новое литературное знакомство — с Анатолием Найманом. Пока это была лишь первая встреча, но в дальнейшем он войдёт в круг молодых поэтов, которых будут называть «ахматовскими сиротами». Рядом с Ахматовой постепенно появлялось поколение людей, родившихся уже после революции или выросших в совершенно другой литературной эпохе. Для них она была не фигурой прошлого, а живым поэтом.

В ноябре умер Борис Эйхенбаум, ещё один человек из старого петербургского литературного круга. Ахматова теряла современников одного за другим. Это всё настойчивее заставляло её думать о мемуарах. Она говорила, что готовит большую книгу и автобиографию, записывала воспоминания о Модильяни, Мандельштаме, Цветаевой, Рудакове. Но работа над прозой давалась иначе, чем стихи. Попытка вспомнить один эпизод неожиданно открывала целый пласт прошлого, а память становилась почти болезненно острой.

В декабре вновь резко ухудшилось здоровье. Случился сердечный приступ, пришлось вызывать неотложную помощь. Ахматова становилась всё тяжелее, движения давались с трудом, появилась постоянная отёчность. И всё же именно декабрь оказался насыщен стихами. Она сама записывала, что стихи «идут всё время», а её задача — отталкивать первые строки, пока не услышится настоящая. Одновременно снова менялась «Поэма без героя», возникали наброски балетного либретто, новые строфы и комментарии. К концу года существовала уже шестая редакция.

Ахматова показывала Чуковской новый сборник, который называла «Седьмая книга». В него должны были войти произведения, созданные после старых шести книг, — то есть именно та поздняя поэзия, которой официальные издания почти не давали существовать как целому. Она снова переклеивала собственные экземпляры изданий: закрывала стихи, которые не хотела считать своими настоящими, и вписывала вместо них другие. Получались почти рукописные авторские книги внутри печатных.

В самом конце декабря «Новый мир» подготовил к публикации большую подборку «Новые стихи». Название было принципиально важно. Ахматова становилась для читателя не только автором «Сероглазого короля», «Чёток» и «Белой стаи», но современным поэтом, продолжающим писать. В новый год она входила уже с ощущением настоящего возвращения собственного голоса.

1960 год начался в Комарове. Ахматова продолжала работу над «Поэмой без героя», записывала мысли о Пастернаке и Мандельштаме, готовила новый сборник. В январском «Новом мире» появилась подборка её новых стихов. Она сразу обсуждала с Харджиевым, что дать дальше в «Неву» и «Наш современник». Теперь проблема состояла уже не в полном отсутствии печати, а в выборе стихов, которые редакции согласятся пропустить.

Но новое положение оставалось непрочным. В Нью-Йорке без ведома Ахматовой была опубликована «Поэма без героя» по одному из старых списков. Она была недовольна: поэма продолжала меняться, а за границей появлялся текст, который автор уже не считал окончательным. В то же время в самой стране редактор новой книги предлагал ей заменить Бога в знаменитой строке «Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу». Ахматова ответила своей обычной язвительной шуткой: чем заменить — «служить единорогу»? Такие разговоры показывали границы нового разрешения: её уже печатали, но старые механизмы редакционного контроля никуда не исчезли.

В феврале даже публикация нескольких новых стихов в «Новом мире» вызвала недовольство цензурного ведомства: их назвали безыдейными. Ахматова в это время продолжала готовить сборник на двадцать пять тысяч экземпляров. Она подробно составляла списки произведений, предлагала вернуть старые стихи, напечатать фрагменты «Поэмы без героя», включить военные тексты. Каждый состав книги превращался для неё почти в борьбу за собственную биографию: редакторы хотели представить одну Ахматову, сама она — другую.

Она вынуждена была написать и краткую автобиографию, без которой издательство не хотело выпускать книгу. Ахматова долго сопротивлялась. Вся идея кратко изложить собственную жизнь казалась ей почти нелепой. Как вместить в несколько страниц Царское Село, Гумилёва, Серебряный век, революцию, расстрел, запреты, аресты Льва, блокаду, Ташкент, «Реквием» и «Поэму без героя»? Но книга требовала формального предисловия, и она подчинилась.

Весной сборник снова оказался в опасности. Рукопись неожиданно передали из Ленинграда в Москву, состав признали неудовлетворительным. Затем Сурков предложил исключить религиозные стихи, чтобы не подвергать Ахматову критике, а Твардовский добавил к этому ещё некоторые тексты, показавшиеся ему слишком трудными для читателя. Для Ахматовой всё происходящее было мучительно знакомо: книга существует, договор подписан, рукопись подготовлена — и снова неизвестно, что останется после редакционного отбора.

К этому прибавились болезни. В мае она была слабой, с повышенным давлением и больным сердцем. Одновременно стремительно ухудшалось состояние Пастернака. 11 мая Ахматова специально поехала в Переделкино, хотя самого Бориса Леонидовича уже не смогла увидеть. Ей было важно хотя бы приехать и передать, что она спрашивала о нём. Через несколько дней Мария Петровых сообщила, что Пастернак плакал, узнав о её приезде.

15 мая Лев привёз матери свою книгу «Хунну» с надписью: «Милой мамочке от единственного сына». Для Ахматовой это было важным событием. Человек, которого она годами пыталась вытащить из лагеря и вернуть к научной жизни, теперь держал в руках собственную историческую монографию. Его научная судьба действительно возобновлялась.

Через несколько дней сама Ахматова оказалась в Боткинской больнице. Врачи опасались серьёзного сердечного приступа, однако позднее выяснилось, что на этот раз инфаркта не было. В больнице она продолжала следить одновременно за своей книгой и за Пастернаком. 30 мая друзья пришли сообщить ей, что он умер. Мария Петровых долго не могла произнести это прямо, повторяла только: «Там плохо... совсем плохо». Ахматова сама спросила: «Он скончался?» Услышав подтверждение, перекрестилась и произнесла: «Царствие ему небесное».

На следующий день она отправила телеграмму семье Пастернака, а 1 июня написала «Смерть поэта» — «Умолк вчера неповторимый голос…». На похоронах присутствовать не могла: оставалась в больнице. Когда ей рассказали о прощании в Переделкине, она сравнила его с большим религиозным праздником и вспомнила смерть Блока. Смерть Пастернака означала для неё уход ещё одного последнего современника огромного масштаба.

После больницы Ахматова снова вернулась к работе над книгой. В июне редакторы предложили включить стихи из цикла «Слава миру» — те самые произведения начала пятидесятых, написанные в период отчаянных попыток помочь заключённому Льву. Она категорически отказалась: «Этих стихов я вставлять не дам». Для неё это был принципиальный вопрос. Такие тексты существовали, но представлять их как естественную часть собственного поэтического пути она не хотела.

Летом продолжала меняться и «Поэма без героя». Снова появлялись надписи «окончательный текст», снова утверждалось, что больше никаких добавлений не будет. И снова работа продолжалась. В августе Ахматова дважды записывала на рукописях, что поэма завершена и сокращений или дополнений не предвидится. Уже сама настойчивость этих заверений почти предсказывала обратное.

Главной издательской драмой года становился новый сборник. Ахматова хотела включить поздние стихи, цикл «Из сожжённой тетради», тексты, которые действительно выражали её последние десятилетия. Редакция пыталась часть из них убрать и, напротив, добавить более безопасные произведения. Она через друзей в Москве передавала требования, спорила за каждый цикл, меняла название, соглашалась на компромиссы и снова отменяла их. Издание книги превращалось в сложные переговоры о том, какую Ахматову позволят увидеть современному читателю.

Осенью появилась неожиданная бытовая устойчивость: за Ахматовой официально закрепили пожизненное право пользоваться дачей в Комарове. Теперь «будка» переставала быть временным жильём, которое в любой момент можно отнять. Для человека, почти всю жизнь жившего в чужих квартирах, комнатах, эвакуационных домах и у друзей, это решение имело значение, выходившее далеко за рамки обычного дачного вопроса.

К осени Ахматова снова была в Москве, принимала множество посетителей, читала новые стихи о Блоке, Пастернаке, показывала очередные изменения «Поэмы без героя». Знакомые называли дни, когда вокруг неё собиралось особенно много людей, «ахматовками». Молодые поэты всё чаще искали встречи с ней. Ахматова внимательно читала их стихи, могла быть суровой, иногда восторгалась. В одном разговоре она утверждала, что возникает сильное новое поэтическое поколение и особенно высоко оценивала стихи Арсения Тарковского.

29 октября «Литературная газета» опубликовала подборку «Из новой книги». Вечером Ахматова с гостем выпила шампанского в честь публикации. Её положение теперь выглядело почти невероятно по сравнению с концом сороковых: газеты печатали новые стихи, готовился большой сборник, переводные книги выходили одна за другой, её принимали в международное писательское объединение. В ноябре она получила извещение о принятии в Европейское сообщество писателей.

Но издательская свобода оставалась ограниченной. К будущему сборнику требовали обязательное послесловие, способное объяснить читателю, как следует воспринимать Ахматову. Она согласилась, чтобы текст написал Сурков, считая это меньшим злом. Когда послесловие было готово, результат её возмутил: Ахматовой показалось, что в нём повторяются старые обвинительные формулы. На вопрос редактора о мнении она ответила сухо: «Не будем говорить об этом документе».

Параллельно продолжалась другая, гораздо более важная для неё работа. Ахматова снова открывала Чуковской строфы «Поэмы без героя», которые прежде заменяла точками. Там прямо появлялись колючая проволока, пытки, современницы, стоящие в очередях, память о государственном терроре. Старый маскарад 1913 года окончательно соединялся с опытом тридцатых и сороковых. Поэма всё яснее становилась не только произведением о Серебряном веке, но и книгой памяти всего поколения.

Она всё чаще писала воспоминания. В тетрадях появлялись Мандельштам, Модильяни, Рудаков, Блок, старый Петербург. Ахматова понимала, что остаётся одной из немногих живых свидетельниц мира, почти полностью исчезнувшего. Воспоминания были для неё не спокойным рассказом о молодости: каждая попытка записывать прошлое «взрывала глубокие пласты», возвращала людей и сцены с мучительной ясностью.

При этом физическое состояние становилось всё тяжелее. Сердце болело постоянно, передвигаться было трудно, она быстро уставала, нуждалась в помощи. Её поздняя литературная активность удивительно сочеталась с телесной слабостью. Иногда весь день она лежала, а вечером диктовала новые строфы, спорила о книге, читала молодого поэта или вспоминала эпизод полувековой давности.

К концу 1960 года вокруг Ахматовой сложилось новое положение. Она уже не была запрещённым поэтом в прежнем смысле. Её печатали журналы, выходили книги, редакторы просили новые произведения, иностранцы интересовались её жизнью, молодые авторы искали знакомства. Но полного возвращения не произошло. «Реквием» оставался непечатным, «Поэма без героя» выходила лишь фрагментами, состав книг контролировался, религиозные и наиболее трагические стихи исключались, а само имя Ахматовой ещё требовало объясняющего редакционного сопровождения.

Зато изменилась сама Ахматова. Она всё меньше ждала от официальной печати окончательного признания. Главным становилось другое: сохранить подлинный состав собственного творчества, вернуть уничтоженные стихи, завершить воспоминания о погибших, довести до конца исследования Пушкина и оставить после себя тот текст жизни, который нельзя будет снова составить за неё.

В конце пятидесятых её окружение заметно молодело. Рядом появлялись люди, которые не знали дореволюционного Петербурга, не видели «Бродячей собаки», не встречали Гумилёва и Мандельштама, но воспринимали Ахматову не как памятник прошлому, а как живого современника. Именно эта встреча поколений вскоре станет одной из главных тем последних лет её жизни.

Ахматова входила в шестидесятые годы тяжело больной, пережившей почти всех ближайших современников, но необыкновенно деятельной. Она писала новые стихи, бесконечно переделывала старые, готовила книги, спорила с редакторами, слушала музыку, вспоминала умерших и внимательно присматривалась к молодым.

Собственное будущее становилось всё короче.

Но литературное будущее Ахматовой только начиналось.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g