Анна Ахматова. 1956–1958

Глава двадцать девятая. Возвращение сына

1956 год начался для Ахматовой в больнице. Декабрьский приступ острого аппендицита закончился без операции: воспаление постепенно отступило, и 6 января её выписали. Она была осунувшейся, слабой, но уже ходила и почти сразу вернулась к привычной жизни — письмам, переводам, «Поэме без героя» и прежде всего хлопотам о Льве. Даже болезнь не изменила главного порядка её существования: собственное здоровье всегда оказывалось где-то рядом с делом сына, но редко впереди него. В январе Ахматова подготовила ещё одно обращение с просьбой поддержать пересмотр дела Гумилёва. Лев тем временем продолжал писать из лагеря, раздражался из-за задержек писем, тревожился о матери и одновременно требовал от неё большей настойчивости. Между ними сохранялась та мучительная смесь любви, обиды и взаимного непонимания, которая особенно обострилась в последние годы.

Февраль неожиданно изменил общий фон. Открылся XX съезд партии, а 25 февраля на закрытом заседании прозвучал доклад Хрущёва о культе личности Сталина. Ахматова ещё не могла знать, как далеко зайдут перемены, но почти сразу почувствовала движение в деле Льва. До этого прокуратура месяцами отвечала неопределённостью или просто молчала. Теперь Эмму Герштейн встретили совсем иначе и сообщили, что приговор предполагается опротестовать. Ахматова не умела спокойно ждать даже несколько дней. Она написала Александру Фадееву, находившемуся тогда в больнице, и просила вмешаться. Фадеев отреагировал быстро и направил в Главную военную прокуратуру письмо с просьбой ускорить рассмотрение дела, отдельно упомянув и саму Ахматову.

В начале марта напряжение стало почти невыносимым. Чуковская увидела Ахматову возбужденной, с расширенными глазами, сдерживающей огромную внутреннюю силу. Она никого не хотела принимать и почти физически жила ожиданием решения. 10 марта Ахматова снова написала Фадееву: ей стало известно, что дело сына должно рассматриваться 12 марта. «Мне кажется, что я семь лет стою над открытой могилой, где корчится мой ещё живой сын», — писала она. Эти семь лет отсчитывались от ареста 1949 года, но на самом деле история началась гораздо раньше: первый арест Льва произошёл ещё в 1935-м, второй — в 1938-м. К весне 1956 года тюрьма и лагерь занимали огромную часть его взрослой жизни, а материнское ожидание — огромную часть жизни Ахматовой.

Решение снова не приходило сразу. Проходили недели. Ахматова то светлела от хорошей новости из прокуратуры, то снова впадала в тревогу. Письма Льва были теперь мягче. Он благодарил мать за заботу, понимал, почему ей трудно писать, и тоже чувствовал, что развязка близка. Самой Ахматовой приходилось одновременно продолжать работу: она переводила китайскую и корейскую поэзию, заключала новые договоры, раздавала только что вышедшую «Корейскую классическую поэзию» друзьям. Переводческая работа, которую она много раз называла вынужденной, теперь имела и практический смысл: давала деньги на жизнь, на посылки Льву, на московские поездки, лекарства и бесконечные хлопоты.

В апреле умер Владимир Гаршин. Человек, к которому Ахматова возвращалась из ташкентской эвакуации в 1944 году с уверенностью, что станет его женой, давно был вычеркнут ею из ближайшего круга после того разговора на ленинградском вокзале. Когда ей предложили проститься с Гаршиным перед похоронами, она отказалась. Прошло двенадцать лет, но история их разрыва для неё не превратилась в обычное далёкое воспоминание. В письме Льву она сообщила о смерти Гаршина почти буднично, рядом с рассказом о сердечном приступе, переводах и посылке. В ахматовской жизни прошлое часто именно так и существовало — огромные трагедии с годами превращались в несколько коротких слов, за которыми скрывалась уже невыразимая словами часть биографии.

Весна вообще была для неё физически тяжёлой. Возвращались сердечные приступы, врачи диагностировали нарушения коронарных сосудов, она боялась ехать из Ленинграда в Москву и несколько раз откладывала дорогу. Письма Льву уходили с опозданием. 5 мая Ахматова отправила ему открытку, не подозревая, что адресат уже скоро покинет лагерь. На ней появился почтовый штемпель: «Адресат выбыл».

11 мая 1956 года Лев Гумилёв был освобождён. После почти семи лет нового заключения он вышел из лагеря. Через несколько недель Военная коллегия Верховного суда отменила постановление Особого совещания 1950 года, а летом дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Для Ахматовой завершалась история, ради которой она писала Сталину, Ворошилову, обращалась через Эренбурга, Фадеева, Струве, Артамонова, Конрада, Шолохова, ходила по прокуратурам, отправляла посылки, стояла в тюремных очередях и годами ждала писем из лагеря.

Но возвращение Льва не превратилось в безоблачное семейное счастье. Он пришёл из лагеря внутренне ожесточённым, с огромным запасом пережитой боли и старых обид на мать. В последние годы заключения ему казалось, что Ахматова делает недостаточно, не отвечает на вопросы, не понимает его положения, не хочет приехать на свидание. Она же была убеждена, что сделала всё, что могла, и далеко не всё могла рассказывать в письмах. Теперь им предстояло жить рядом после огромного перерыва, и это оказалось непросто. Однако первые недели принесли и настоящую близость. Лев позже писал, что мать снова стала такой доброй и весёлой, какой была двадцать лет назад, ухаживает за ним, заботится о его питании. В этих коротких месяцах было что-то от возвращения давно потерянной семьи.

Для Ахматовой освобождение сына совпало ещё с одной тяжёлой новостью. 13 мая покончил с собой Александр Фадеев, человек, который буквально за два месяца до смерти помогал ей в деле Льва. Она подарила ему книгу корейской поэзии с надписью «большому писателю и доброму человеку». Фадеев успел увидеть приближение пересмотра дела, но уже не увидел полного официального прекращения обвинения.

Постепенно начиналась совсем другая жизнь. Льву требовалось возвращаться в науку, искать работу и жильё. После лагеря и реабилитации его положение оставалось неопределённым. Ахматова хлопотала теперь уже не об освобождении, а о комнате для сына. Он был прописан у неё, но жить вместе в тесноте оказалось практически невозможно. В письме Александру Прокофьеву она просила ускорить получение Левом отдельной жилплощади и объясняла, что сама из-за этого остаётся одна в маленьком комаровском домике.

Комарово как раз в это время окончательно вошло в её жизнь. Небольшая дача Литфонда, которую Ахматова с иронией назвала «будкой», была чрезвычайно проста: несколько небольших помещений, почти никакой роскоши, лес вокруг. Но впервые за очень долгое время у неё появилось пространство, которое можно было назвать своим. После Фонтанного дома, московских квартир друзей, ташкентской комнаты, санаториев и гостиниц эта скромность не пугала. В «будке» постепенно появились книги, стол, фотографии, подарки друзей, коряги и корни, которые собирали вокруг дома. Сюда приезжали поэты, актёры, молодые литераторы. Комарово станет одним из главных мест поздней ахматовской биографии.

Одновременно с возвращением Льва стало меняться положение самой Ахматовой. Сурков заговорил о необходимости новой книги стихов. Ещё недавно её имя старались не упоминать, теперь издательство снова просило рукопись. Но свобода оказалась весьма ограниченной. Ахматовой предлагали маленький сборник, тщательно отобранный редакцией. Некоторые стихи сразу отвергались. Она говорила, что такая книга её не выражает. Тем не менее сама возможность снова печатать собственные тексты, а не только переводы, была огромной переменой.

Постановление 1946 года официально при этом не отменялось. Когда Ольга Берггольц летом 1956 года публично выступила с критикой ждановских обвинений против Ахматовой и Зощенко, выяснилось, что политическая сила прежнего постановления сохраняется. Страна явно менялась, но перемена шла противоречиво. Одни двери открывались, другие оставались запертыми. Ахматову могли снова включить в литературную жизнь, издавать отдельные стихи, приглашать на встречи и вручать ей почётные грамоты, однако произнести вслух, что травля 1946 года была несправедливой, всё ещё было невозможно.

Особенное значение в эти месяцы приобрела «Поэма без героя». Ахматова снова и снова объявляла очередную редакцию окончательной, а затем продолжала переписывать текст. Появилась уже пятая редакция. Менялись посвящения, эпиграфы, отдельные слова, возникали новые строфы. Для близких это порой выглядело почти как одержимость: они спорили с ней из-за каждой замены, просили вернуть старые строки. Ахматова могла уступить в одном слове и тут же переписать целый фрагмент. Пятнадцать лет работы сделали поэму не просто литературным произведением, а живым организмом её памяти.

Летом в её жизни неожиданно снова возник Исайя Берлин. Он приехал в Советский Союз и позвонил Ахматовой. Но на этот раз встречи не произошло. Лев только что вернулся из лагеря, и Ахматова не решилась встречаться с иностранным дипломатом. Всё пережитое после 1945 года слишком прочно связало в её сознании подобные контакты с опасностью. Она хотела увидеть Берлина, но страх за сына оказался сильнее. Это решение хорошо показывает, насколько относительной была новая свобода 1956 года: Ахматова уже снова печаталась, но продолжала рассчитывать каждый шаг.

Осенью вокруг неё всё больше признаков возвращения литературного имени. Ею интересовались иностранные журналисты и представители культурных организаций, записывали интервью, спрашивали, как она живёт и над чем работает. Ахматову это иногда смешило: после десятилетий, когда будто старались доказать, что её больше не существует, теперь государственным учреждениям требовалось демонстрировать зарубежной аудитории, что знаменитая поэтесса жива, здорова и продолжает работать. Но сама она относилась к новой публичности осторожно.

Она продолжала писать. Летом в Старках возникли новые стихи, среди них «Ты выдумал меня. Такой на свете нет…». Возвращалась любовная интонация, совсем не похожая на раннюю ахматовскую лирику. Теперь за ней стояли десятилетия потерь. Рядом продолжались пушкиноведческие исследования, переводы, работа над «Поэмой без героя». Появлялись планы новой книги, обсуждались художники для оформления. И всё же ощущение окончательного возвращения ещё не возникало.

1957 год начался уже в более спокойной обстановке. Ахматова встречалась с Пастернаком, Маршаком, Раневской, Петровых, Ардовыми, продолжала ездить между Москвой и Ленинградом. В её записных книжках появляются почти ежедневные бытовые пометы: кому позвонить, куда поехать, какие деньги получить, кому отдать рукопись. Этот простой календарь дел особенно заметен после десятилетий, когда многие её бумаги уничтожались или существовали тайно. Она снова могла фиксировать обычную литературную жизнь.

Подготовка книги продолжалась. В феврале был заключён договор на сборник «Стихотворения» тиражом двадцать пять тысяч экземпляров. До выхода книги оставалось ещё почти два года, но теперь работа действительно двигалась. Ахматова постоянно следила за составом, переживала из-за отбора и не доверяла обещаниям редакторов. Слишком хорошо помнила историю уже отпечатанного и уничтоженного сборника 1940 года и события 1946-го.

В марте произошло событие, которое внешне выглядело почти бюрократической мелочью, но имело для Ахматовой символическое значение: ей выдали новый членский билет Союза писателей, указав первоначальный год вступления — 1940-й. Таким образом, её возвращение в официальную литературную организацию как будто стирало исключение 1946 года, хотя само постановление продолжало действовать. Формально прошлое не отменялось, но Ахматова уже снова числилась писателем внутри той же системы, которая одиннадцать лет назад объявила её творчество чуждым.

Отношения с Львом на некоторое время заметно улучшились. Он получил отдельную комнату, пытался вернуться к научной работе. Мать помогала деньгами, вещами, книгами. Лев писал знакомым, что Ахматова словно стала прежней: весёлой, доброй, заботливой. Но полного примирения не произошло. Слишком различным был их опыт последних десятилетий. Каждый по-своему объяснял прошлое, и старые обиды могли неожиданно возвращаться.

Ахматова всё глубже уходила и в работу памяти. Она начала писать воспоминания об Осипе Мандельштаме, возвращалась к старым письмам и архивам, участвовала в комиссии по его литературному наследию. Для неё Мандельштам никогда не превращался только в крупного погибшего поэта. Он оставался человеком её молодости, другом, с которым можно было говорить на языке, понятном без объяснений. Теперь необходимо было не только помнить его самой, но и восстанавливать его место в литературе.

Та же работа памяти происходила с «Реквиемом». 1 апреля 1957 года Ахматова датировала «Вместо предисловия» — знаменитый прозаический эпизод о женщине в тюремной очереди, спросившей её: «А это вы можете описать?» и об ответе: «Могу». Прошло почти двадцать лет после первых стихов цикла. То, что некогда существовало почти исключительно в памяти нескольких людей и произносилось шёпотом, постепенно получало устойчивую форму.

«Поэма без героя» тоже продолжала меняться. В апреле на очередном экземпляре снова появилась надпись: «Окончательный текст, отменяющий все предыдущие». Подобных «окончательных» текстов становилось всё больше. Для Ахматовой это уже почти перестало быть противоречием. Она могла искренне считать работу завершённой и через несколько месяцев услышать новую строку.

Летом Комарово стало главным её домом. Ахматова жила там дольше, принимала гостей, гуляла, работала. Вокруг «будки» постепенно возникал особый мир поздней Ахматовой: старые друзья, молодые литераторы, случайные посетители, разговоры о стихах, музыка, чтение рукописей. Она по-прежнему нуждалась в бытовой помощи и могла совершенно растеряться перед самыми простыми хозяйственными задачами, но именно здесь чувствовала себя свободнее, чем в городской квартире.

Состояние здоровья, однако, всё сильнее вмешивалось в жизнь. В июле Ахматова внезапно ослабела. Осенью произошёл тяжёлый сердечный приступ. Она надолго слегла в Москве и писала, что уже третий месяц лежит и не знает, встанет ли вообще. Сердечная болезнь переставала быть периодической неприятностью и становилась постоянным ограничением. Передвигаться одной было всё труднее, даже поездка в автомобиле могла вызывать страх. Рядом всегда должен был находиться человек, на руку которого можно опереться.

Болезнь совпала с новой тревогой вокруг Комарова. Литфонд отказался продлевать аренду дачи, возникла опасность потерять «будку». Для Ахматовой, почти всю жизнь не имевшей нормального собственного жилья, это было особенно болезненно. Вопрос удалось постепенно урегулировать, но само положение оставалось условным: ей давали пользоваться домом при определённых требованиях, и она не могла чувствовать его полностью своим.

В эти же месяцы умер Борис Томашевский — один из важнейших пушкинистов её круга и старый друг. Уходили люди, с которыми была связана её исследовательская работа последних десятилетий. Ахматова продолжала писать о Пушкине — прежде всего о «Каменном госте», дуэли, последних годах жизни. Пушкиноведение давно перестало быть для неё запасным занятием времён запрета. Она воспринимала свои находки всерьёз и болезненно реагировала, если профессиональные филологи не замечали их или относились к ней только как к поэту, случайно вторгшемуся на территорию науки.

Отношения с Пастернаком тоже становились сложнее. Ахматова высоко ценила его как поэта, но раздражалась на отдельные произведения, на его замкнутость в собственном мире, могла резко отзываться о «Докторе Живаго» и одновременно тревожиться за автора. Их дружба никогда не была гладкой. Они могли восхищаться друг другом и тут же обижаться, спорить о стихах, месяцами не видеться. Но связь оставалась глубокой, и уже в 1957 году Ахматова внимательно следила за давлением, которое возникало вокруг романа и его зарубежной публикации.

К началу 1958 года она медленно оправилась после тяжёлого приступа. Здоровье теперь требовало санаториев, лекарств, постоянного врачебного контроля. Она отдыхала в Болшеве, старалась меньше ходить, жаловалась на отёки и сердце. Но литературная работа продолжалась почти без перерыва. Даже находясь в санатории, Ахматова редактировала рукописи и корректуру будущей книги.

В феврале она в очередной раз объявила «Поэму без героя» завершённой. На нескольких экземплярах появилась формула «Окончательный текст, отменяющий все предыдущие». Через несколько месяцев снова появились новые строки. Поэма всё больше становилась главным мифом её собственной биографии. Старый Петербург, 1913 год, Князев, Судейкина, маскарад, война, блокада, память о погибших и сама Ахматова разных возрастов существовали в ней одновременно.

Особенно плодотворным стало лето. Она снова писала собственные стихи — «Приморский сонет», новые «Северные элегии», стихи о музыке, возвращалась к старым мотивам, записывала наброски о Модильяни и Мандельштаме. После долгих периодов, когда перевод занимал почти всё рабочее время, собственная поэзия снова становилась центром.

В июне появилась Седьмая Северная элегия с признанием: «А я молчу — я тридцать лет молчу…». За этой строкой стояла почти вся биография Ахматовой после середины двадцатых годов. Молчание никогда не было буквальным — она писала стихи, «Реквием», «Поэму без героя», занималась Пушкиным, переводила. Но для огромной части читателей она действительно десятилетиями существовала в виде нескольких старых книг и редких публикаций.

Теперь положение менялось. Статья о пушкинском «Каменном госте» наконец появилась в печати. Для Ахматовой это было важное профессиональное признание. Люди, которым она дарила оттиски, называли её одним из лучших знатоков Пушкина. То, что началось в начале тридцатых годов почти как частная исследовательская работа поэта, постепенно становилось самостоятельной частью её литературного наследия.

Летом была подписана к печати и долгожданная книга «Стихотворения» тиражом двадцать пять тысяч экземпляров. Состав её был далёк от того, который выбрала бы сама Ахматова. Многое отсутствовало, некоторые важнейшие стихи не могли появиться. «Реквиема», конечно, не было. И всё же после стольких лет новая книга означала возвращение не отдельного стихотворения или нескольких переводов, а самого имени Анны Ахматовой на обложку собственного сборника.

22 июля умер Михаил Зощенко. Их судьбы после 1946 года оказались связаны почти насильственно: постановление ставило рядом два совершенно разных литературных имени и превращало их в символы одной кампании. Зощенко пережил её гораздо тяжелее физически и материально. Теперь Ахматова оставалась единственным из двух главных адресатов того удара.

Осенью постепенно приближался выход её книги. Ахматова раздавала оттиски пушкинской статьи, продолжала переводы, слушала музыку в Комарове. В записных книжках появляются Моцарт, Вивальди, Шуберт, Лист. Музыка занимала всё более заметное место в её поздней жизни и проникала в новые стихи. При этом ходить становилось труднее. Она сама писала, что носит в себе несколько смертельных болезней и что сердце болит почти ежедневно.

В октябре произошла новая литературная катастрофа — теперь вокруг Пастернака. Ему присудили Нобелевскую премию, после чего началась публичная кампания против него. Ахматова находилась в Ленинграде и быстро почувствовала, что случилось нечто серьёзное. Ей несколько раз звонили из Москвы и неожиданно спрашивали о здоровье; она сразу решила, что дело связано с Пастернаком, послала за газетой. Через два дня его исключили из Союза писателей.

В конце октября Ахматова приехала в Москву. Положение Пастернака занимало её почти полностью. Она подробно расспрашивала Чуковскую о его состоянии, хотела знать, как он держится. При этом отношение к «Доктору Живаго» у неё оставалось резко критическим: она могла считать роман художественной неудачей и одновременно глубоко переживать травлю его автора. Для неё здесь не было противоречия. Литературная оценка произведения и отношение к судьбе человека принадлежали разным порядкам.

В те же дни Ахматова получила сигнальный экземпляр собственной книги. Почти одновременно один великий поэт становился объектом всесоюзной кампании, а другому после многих лет запретов вновь разрешали появиться отдельным томом. Эта одновременность хорошо передавала непредсказуемость времени. Никакое официальное возвращение ещё не означало безопасности.

В ноябре «Стихотворения» вышли. Тираж составлял двадцать пять тысяч экземпляров. Книга была небольшой и сильно ограниченной редакционным отбором, но само её существование означало огромную перемену по сравнению с концом сороковых. Теперь молодые читатели, знавшие Ахматову по переписанным от руки стихам и старым книгам родителей, снова могли купить книгу с её именем в магазине.

В том же ноябре произошло событие почти противоположного характера: сохранилось последнее агентурное сообщение в деле оперативной разработки, которое много лет велось в отношении Ахматовой. Даже в момент нового официального признания наблюдение за ней ещё не исчезло окончательно. Эта двойственность сопровождала всю её жизнь второй половины пятидесятых: можно было получать почётные грамоты, печатать книгу, выступать как переводчик и пушкинист — и одновременно оставаться человеком, чьи встречи и разговоры интересовали органы безопасности.

26 ноября Лидия Чуковская и её дочь записали голос Ахматовой на магнитофон. Она прочла несколько стихотворений и часть «Поэмы без героя». Для поэта, чьё творчество столько лет существовало прежде всего в памяти и рукописных копиях, это было почти символическое событие: теперь сохранялся не только текст, но и её собственная интонация.

К концу 1958 года вокруг Ахматовой уже существовала совершенно новая литературная реальность. Её книги снова выходили. Статьи о Пушкине обсуждались профессиональными исследователями. Молодые поэты и читатели искали встречи с ней. Ей присылали книги с надписями «великому поэту», просили автографы, записывали голос, приезжали в Комарово. После десятилетий, когда её пытались представить фигурой законченной эпохи, становилось ясно, что Ахматова не только принадлежит прошлому.

Но сама она всё меньше жила категориями возвращения или победы. Она слишком многое пережила, чтобы воспринимать литературный успех как окончательное оправдание жизни. Гумилёв был расстрелян. Мандельштам погиб в лагере. Пунин умер в Абези. Гаршин умер, так и не вернувшись в её жизнь. Зощенко только что умер после многолетней опалы. Пастернак находился под тяжелейшим давлением. Лев вернулся, но годы заключения нельзя было отменить никаким постановлением о реабилитации.

Поэтому главным делом поздней Ахматовой всё настойчивее становилась память. Она возвращала забытые стихи, собирала сведения о Гумилёве и Мандельштаме, переписывала «Поэму без героя», записывала воспоминания, занималась Пушкиным, пыталась точно восстановить то, что происходило десятилетия назад. Её всё меньше интересовала биография как последовательность дат и всё больше — то, что остаётся после человека в словах, жестах, письмах, чужой памяти.

За три года изменилась и её собственная жизнь. В январе 1956 года она выходила из больницы, не зная, вернётся ли когда-нибудь Лев. В мае он был освобождён. Летом начались разговоры о новой книге. Комаровская «будка» стала домом. В 1957 году Ахматовой вернули членский билет Союза писателей и заключили договор на собственный сборник. В 1958-м наконец вышли «Стихотворения».

Это уже не было возвращением молодой автора «Вечера» и «Чёток».

Перед читателями появлялась другая Ахматова — пережившая почти весь русский XX век и превращавшая собственную память в его свидетельство.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g