Анна Ахматова. 1953–1955

Глава двадцать восьмая. Между надеждой и ожиданием

1953 год Ахматова начинала в состоянии, которое уже стало для неё почти привычным: сын находился в лагере, собственные стихи печатались крайне ограниченно, а главным источником заработка оставались переводы. Она работала много, иногда по целому дню. Особенно тяжело давалась ей драма Виктора Гюго «Марьон Делорм». Ахматова постоянно советовалась с Михаилом Лозинским, посылала ему отдельные действия, просила проверить смысловые ошибки, принимала его поправки. Она относилась к переводам без особой любви и не скрывала, что работа эта для неё вынужденная, но выполняла её чрезвычайно серьёзно. Лев из лагеря сочувствовал матери: он понимал, насколько далека такая работа от того, что она сама хотела бы писать, и одновременно благодарил за посылки и письма. В одном из писем он сказал ей почти беззащитно: «Ты последнее, что я ещё люблю на земле».

Одновременно снова возникала возможность издать книгу. В начале февраля в «Советский писатель» была передана рукопись сборника, который предполагалось назвать «Слава миру». Фадеев и Сурков обсуждали состав, предлагали убрать часть стихотворений, говорили и о тяжёлом материальном положении Ахматовой. Всё это могло показаться началом постепенного возвращения. Однако она слишком хорошо знала цену издательским обещаниям и не воспринимала их как гарантию.

5 марта умер Сталин. Через несколько дней Ахматова пришла на траурное собрание в ленинградский Союз писателей — впервые после 1946 года. Шапорина запомнила её всё такой же величественной, с той самой осанкой, благодаря которой Ахматова даже в самых унизительных обстоятельствах производила впечатление человека, которого невозможно заставить внутренне согнуться. Смерть Сталина сама по себе ещё ничего не решала в её личной судьбе, но весной стали появляться первые признаки изменений. В апреле было официально объявлено об освобождении и оправдании врачей, арестованных по так называемому «делу врачей». Ахматова сказала Лидии Чуковской, что несколько раз просыпалась ночью от счастья после этого известия. Для женщины, чей сын снова находился в лагере, отмена обвинения и освобождение арестованных людей не могли не восприниматься как надежда. (История США)

Впрочем, непосредственных перемен в судьбе Льва не происходило. Ахматова продолжала писать ему, отправлять деньги и посылки, старалась получать сведения о его состоянии. Собственные возможности казались ей очень ограниченными. Между тем литературная и переводческая работа постепенно оживлялась. Весной перевод «Марьон Делорм» был закончен и принят. Гонорар оказался для неё огромным — пятьдесят восемь тысяч рублей. После многих лет постоянной нехватки денег Ахматова вдруг получила возможность расплатиться с долгами и помочь другим. Она вернула значительную сумму Пастернаку, делала подарки друзьям, купила Алексею Баталову маленький «Москвич», помогла Эмме Герштейн приобрести пишущую машинку, позаботилась о Нине Ольшевской. Деньги расходились почти мгновенно. Собственное благополучие интересовало Ахматову значительно меньше самой возможности наконец отблагодарить тех, кто годами помогал ей.

Она много ездила между Москвой и Ленинградом, лечилась в подмосковном санатории, продолжала переводы. Состояние здоровья оставалось тяжёлым: сердце, перенесённый инфаркт, постоянная слабость делали даже обычные поездки трудными. Но самым важным оставался Лев. Летом на похоронах художника Александра Осмеркина архитектор Лев Руднев предложил Ахматовой свою помощь: он был знаком с Климентом Ворошиловым и мог попытаться передать обращение о судьбе сына. Такая возможность будет использована уже в следующем году.

В августе произошло событие, о котором Ахматова узнала не сразу. 21 августа в лагере Абезь умер Николай Пунин. На следующий день, ещё не имея никаких сведений о случившемся, она неожиданно захотела поехать к его брату Льву Николаевичу Пунину в Комарово. Позже Ахматова воспринимала этот внезапный порыв как предчувствие смерти. О самом случившемся ей сообщили только осенью. Несколько дней после известия она почти не выходила из комнаты и ни с кем не разговаривала.

Их любовная история закончилась много лет назад. В жизни Пунина давно были другие отношения, Ахматова тоже давно жила своей жизнью. Но смерть в лагере человека, с которым она провела шестнадцать лет в Фонтанном доме, не могла стать для неё просто новостью о бывшем возлюбленном. С Пуниным был связан огромный пласт её биографии: двадцатые и тридцатые годы, Лев, Фонтанный дом, семейные ссоры, ревность, примирения, первый арест 1935 года. Теперь ещё один человек её прошлого исчезал в лагерной системе, где продолжал находиться и сын.

Осенью возникли новые разговоры об издании стихов. В Москве Ахматовой говорили, что теперь могут разрешить не только произведения, написанные после 1946 года, но и более раннюю лирику. Сурков публично объявил о подготовке новой книги. Она сдала рукопись «Избранного» в «Советский писатель». Но Ахматова уже не умела радоваться подобным обещаниям заранее. Чуковской она сказала, что не обрадуется, если книга выйдет, и не огорчится, если она вообще не появится. Слишком много раз на её глазах уже готовые сборники уничтожались или останавливались на последнем этапе.

1953 год принёс и постепенное возвращение к собственной поэзии. Ахматова снова показывала близким «Cinque», возвращалась к забытым стихам, восстанавливала уничтоженные тексты. Главное место по-прежнему занимала «Поэма без героя». Она называла какие-то варианты окончательными, затем вновь переписывала строки, меняла эпиграфы, примечания и строфы. Произведение, начатое ещё в декабре 1940 года, давно перестало подчиняться обычному представлению о завершённости. Ахматова словно жила внутри него, и каждое изменение собственной жизни заставляло её заново всматриваться в 1913 год.

Новый год она встретила уже с надеждой, что положение меняется, но главный вопрос оставался прежним: когда вернётся Лев? В начале 1954 года Ахматова вновь находилась в Москве. Внешне она выглядела лучше — ухоженная, спокойная, красиво причёсанная, — но почти все её реальные усилия были направлены на сына. Вместе с Лидией Чуковской она готовила обращение к Ворошилову. Руднев написал отдельное письмо, подчёркивая, что Лев Гумилёв — историк и что многолетнее заключение сына разрушительно действует на Ахматову.

8 февраля она обратилась к Ворошилову лично. В письме просила спасти единственного сына, писала о его научных способностях, называла Артамонова и Кюнера как людей, способных подтвердить его значение для исторической науки. Она говорила и о себе — о возрасте, инфаркте, тяжёлой работе, всё сильнее подтачивающем её отчаянии. Письмо удалось передать через Кремль непосредственно по условленному каналу. Через несколько дней Ворошилов направил его генеральному прокурору Руденко с резолюцией: «Прошу рассмотреть и помочь».

На некоторое время это действительно дало надежду. Тем более что и сам Лев сообщал об изменениях лагерного режима: разрешили больше писем, появились свидания. Но результат затягивался. Ахматова ждала, писала новые заявления, спрашивала знакомых, а одновременно продолжала переводы и «Поэму без героя». 7 апреля 1954 года на одном из экземпляров поэмы она написала: «Окончила в День Благовещенья 1954». Это было очередное «окончание», которое не станет окончательным: уже через год она снова будет менять десятки строк.

Весной 1954 года произошла встреча, напомнившая Ахматовой, насколько опасным всё ещё оставалось её публичное положение. В Ленинград приехала группа английских студентов, пожелавших увидеть Зощенко и Ахматову. Она пыталась отказаться, шутила, что вместо неё можно показать гостям «какую-нибудь старушку», но в конце концов приехала в Дом писателей. Англичане спросили Зощенко и Ахматову об их отношении к постановлению 1946 года и докладу Жданова. Зощенко стал объяснять собственную позицию. Ахматова ответила иначе: заявила, что считает и постановление, и доклад правильными. Зал встретил её слова молчанием. Позднее она объясняла, что не хотела обсуждать внутренние дела страны с иностранцами; кроме того, перед разговором ей напомнили, что постановление 1946 года продолжает сохранять официальную силу. Поэтому её короткий ответ нельзя свести ни к одной простой причине — ни к страху, ни к согласию с прежней травлей, ни к желанию понравиться властям. Это была осторожность человека, слишком хорошо знавшего, чем может закончиться одна неосторожная фраза.

Самое тяжёлое известие пришло летом. Комиссия, рассматривавшая дело Льва, отказала в пересмотре приговора. Ахматовой сообщили, что оснований для изменения решения нет. Знакомые некоторое время даже не решались показать ей официальный ответ. Когда она сама догадалась и потребовала письмо, лицо её стало жёстким и отчуждённым. После этого Ахматова больше недели болела. Она пришла к выводу, что обращения, подписанные только ею, не дают результата и необходимо искать людей, чьё официальное положение может придать ходатайству больший вес.

В конце лета она отдыхала в Голицыне. Теперь ходила медленно, быстро задыхалась и почти не могла гулять без руки спутника. Со стороны её молчание и неподвижность производили почти царственное впечатление; люди за общим столом невольно прекращали разговоры, когда она входила. Но близкие знали, насколько эта величавость была своеобразной бронёй. Наедине Ахматова могла быть смешливой, язвительной, совершенно бытовой. Физически же возраст и болезни всё заметнее ограничивали её самостоятельность.

Лев продолжал писать матери из лагеря. В этих письмах становилось всё больше горечи. Он был убеждён, что мать может и должна делать больше для его освобождения. Сам Лев советовал добиваться личной встречи с Ворошиловым или Хрущёвым и считал обычные прошения малоэффективными. Ахматова тяжело переживала эти упрёки, но спорить с сыном было почти невозможно: он находился в лагере уже много лет и видел своё положение изнутри, она же хорошо представляла пределы собственной безопасности и знала, что неверный шаг способен не помочь, а навредить.

В декабре 1954 года Ахматова приехала в Москву делегатом Второго съезда писателей. Сам факт её участия был заметной переменой после многих лет опалы. Она жила в гостинице «Москва», бывала у Ардовых, встречалась с литераторами. На заключительный кремлёвский приём сначала идти не хотела и даже попыталась сослаться на болезнь, но представители ленинградской делегации настояли. Лев позднее был уверен, что мать должна была воспользоваться таким случаем и публично обратиться к руководству страны. Ахматова выбрала другой путь: поговорила с Ильёй Эренбургом, который согласился направить письмо Никите Хрущёву и приложить к нему ходатайство академика Василия Струве. После Нового года Эренбург сообщил, что выполнил обещание. Ответа не было.

К началу 1955 года отношения между матерью и сыном стали особенно мучительными. Лев всё чаще жаловался Эмме Герштейн на письма Ахматовой. Ему казалось, что мать пишет о пустяках, не отвечает на конкретные вопросы, присылает не те книги, которые он просит, и не понимает степени его отчаяния. Самая болезненная его мысль состояла в том, что именно происхождение определило его судьбу: будь он не сыном Гумилёва и Ахматовой, считал Лев, его научная карьера могла сложиться совершенно иначе. Поэтому помощь матери он воспринимал не как добровольную поддержку, а почти как её обязанность.

Эти обвинения были для Ахматовой чрезвычайно тяжёлыми. В марте она писала сыну большой ответ, объясняла, что ходатайство Струве было передано, что она сообщает ему всё существенное и продолжает хлопоты. В другом письме уже почти оправдывалась: напоминала, что ей шестьдесят шесть лет, что она носит в себе несколько тяжёлых болезней, что почти все её друзья и современники умерли, а собственная жизнь стала «тёмной и одинокой». Она любила Льва и непрерывно тревожилась за него, но эта любовь не уничтожала многолетнего взаимного непонимания, накопившегося ещё с его детства.

Ахматова думала даже о поездке на свидание в лагерь. Лев сначала писал, что хотел бы увидеть мать, потом предупреждал, что двухчасовая встреча под охраной может лишь расстроить её. Близкие тоже отговаривали Ахматову, пугая тяжёлой дорогой и последствиями сильного волнения для её сердца. В конце концов она не поехала. Лев воспринял отказ очень болезненно и в мае написал, что больше не хочет ей писать. На некоторое время отношения приблизились к настоящему внутреннему разрыву.

Именно в эти месяцы «Поэма без героя» занимала Ахматову едва ли не сильнее всего остального литературного мира. Она показывала Чуковской новые варианты, спорила из-за отдельных слов, меняла старые строки, затем иногда возвращала их обратно. Посвящения, долго остававшиеся загадочными, получили имена: первое — Всеволоду Князеву, второе — Ольге Глебовой-Судейкиной. В Переделкине Ахматова прочла поэму Корнею Чуковскому целиком. Он понял, что приехала она не столько отдыхать, сколько говорить о своей главной вещи, слышать её обсуждение и убеждаться, что текст действительно прочитан и понят. 15 июня на машинописном экземпляре появилась новая помета: «Окончательный текст».

Но и этот окончательный текст окажется не последним. Для Ахматовой «Поэма без героя» уже существовала иначе, чем обычная книга. Она была одновременно произведением, воспоминанием, разговором с мёртвыми и способом объяснить самой себе весь путь от 1913 года к середине XX века. Поэтому она не могла окончательно отпустить её.

В то же время возникало нечто похожее на собственный дом. Ленинградский Литфонд решил предоставить Ахматовой персональную дачу в Комарове. Сначала она сама почти не верила в это известие. Летом дом ещё достраивался, некоторое время Ахматова жила у друзей, затем Ирина Пунина перевезла её в новое жилище. Будущая знаменитая «будка» была чрезвычайно скромной, но после десятилетий чужих комнат, Фонтанного дома, московских диванов у друзей и санаториев даже такая дача означала собственное пространство.

В конце лета Ахматова побывала и в Царском Селе. После войны прошло десять лет, но возвращение в места детства не стало для неё сентиментальной прогулкой. Она долго ходила по заросшим дорожкам Дворцового парка, останавливалась в местах, которые постороннему человеку ничего не говорили. Алексей Баталов сравнил её с человеком, вернувшимся на пепелище собственного дома и узнающим среди обломков предметы детства. Царское Село, Фонтанный дом, Петербург 1913 года — всё это теперь существовало для Ахматовой одновременно как реальное место и как утраченный мир.

Летом и осенью усилились новые хлопоты о Льве. Ахматова обращалась к Шолохову, через Надежду Мандельштам — к Суркову, заручалась поддержкой крупнейших востоковедов. Николай Конрад высоко оценивал научные способности Льва, Струве уже написал ходатайство. Позднее удалось получить и обстоятельную характеристику от директора Эрмитажа Михаила Артамонова, хорошо знавшего Гумилёва как исследователя. Для Ахматовой было важно не только юридическое значение этих бумаг. Ей было мучительно слышать, что кто-то считает сына неспособным или почти уголовником. Свидетельства известных учёных подтверждали то, в чём она сама никогда не сомневалась: Лев является серьёзным историком, которому не дали нормально работать.

Постепенно изменялось и отношение самого Льва. Летом он заметил, что мать наконец проявляет большую активность, а в августе написал Эмме Герштейн, что больше не сердится на неё. Эти слова не означали полного исчезновения старых обид, но напряжение между матерью и сыном несколько ослабло. Ахматова продолжала отправлять деньги и книги, искать нужных людей, подписывать заявления. Лев продолжал работать даже в лагере, писал научные тексты и сообщал, что практически закончил докторскую диссертацию.

Осень 1955 года была заполнена одновременно ожиданием и работой. Ахматова переводила Чаренца, Райниса, корейскую поэзию, затем взялась за Анатоля Франса. Она по-прежнему почти не имела постоянного московского жилья и, приезжая в столицу, переходила от Ардовых к Раневской, Петровых, Шенгели и другим друзьям. Чуковская называла её бездомной и писала, что Ахматова буквально кочует из квартиры в квартиру. При этом вокруг неё уже формировался новый круг молодых знакомых и читателей, а старые друзья продолжали воспринимать её присутствие как событие.

Собственная поэзия тоже возвращалась. Летом появилось начало новой «Северной элегии» — «И никакого розового детства…». Ахматова восстанавливала когда-то уничтоженные стихи по памяти и по случайно сохранившимся строкам. Один такой текст удалось вернуть почти случайно: услышав знакомую строку, она поняла, что это её стихотворение из сожжённой тетради, и стала восстанавливать его, расспрашивая людей, которые могли помнить продолжение. Так прошлое, уничтоженное ею когда-то из страха перед обыском, постепенно возвращалось через чужую память.

К концу года ожидание решения по делу Льва становилось почти невыносимым. Ахматова старалась получать новые официальные характеристики, просила Герштейн съездить к Артамонову в Ленинград. Тот составил подробное ходатайство, в котором отвечал за свои слова не только как крупный учёный, но как человек, лично знавший Льва. Однако быстрых результатов это не принесло.

22 декабря Ахматова была принята заместителем генерального прокурора Александром Мишутиным. Он листал объёмное дело и по мере чтения становился всё холоднее. Поняв, что никаких обещаний не будет, Ахматова задала вопрос, который заключал в себе всю абсурдность Лёвиной судьбы: можно ли по закону дважды отбывать наказание за одно и то же преступление? Ответ был коротким: «Можно».

После приёма ей стало плохо прямо на улице. Сильные боли усилились в машине, а дома Ахматова слегла. На следующий день её отвезли во Вторую Градскую больницу с острым аппендицитом. Оперировать тогда не решились. Новый год она встречала уже после очередного тяжёлого физического удара, всё ещё не имея решения по делу сына.

Эти три года оказались временем медленного, противоречивого движения. После смерти Сталина появились признаки перемен, но для Ахматовой они не означали немедленного освобождения Льва. Она снова могла бывать в Союзе писателей, получать переводную работу, готовить сборник, быть делегатом писательского съезда. Её уже открыто называли большим поэтом, друзья дарили книги с надписями, молодые читатели разыскивали старые стихи. Но сын продолжал жить за колючей проволокой, и почти каждое облегчение её собственного положения поэтому оставалось неполным.

Одновременно именно в эти годы вокруг Ахматовой постепенно восстанавливалась та литературная жизнь, которую пытались разрушить постановлением 1946 года. Она снова общалась с Пастернаком, Чуковскими, Эренбургом, Мандельштам, Петровых, молодыми литераторами. Работала над Пушкиным, возвращала забытые стихи, переводила Гюго, китайских, корейских, армянских и латышских поэтов. И прежде всего продолжала «Поэму без героя», несколько раз объявляя её оконченной и затем снова переписывая.

Но главным произведением её повседневной жизни оставалось не стихотворение и не книга, а бесконечное дело Льва: письма, прокуроры, академики, депутатские обращения, посылки, справки, надежда и очередной отказ. К концу 1955 года Ахматова ещё не знала, чем закончатся эти хлопоты.

Она знала только, что прекращать их не может.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g