Анна Ахматова. 1950–1952

Глава двадцать восьмая. Между страхом и надеждой

1950 год начинался для Ахматовой почти там же, где закончился предыдущий: Лев находился под следствием, Пунин — в заключении, сама она жила в ожидании новых ударов и пыталась понять, что ещё можно сделать для сына. В январе Ахматова снова приехала в Москву, возила передачу в тюрьму, встречалась с людьми, которые могли хотя бы косвенно помочь. Именно тогда появились стихи, впоследствии объединённые в цикл «Слава миру». Они резко отличались от всего, что Ахматова писала раньше. Пастернак видел первые машинописные тексты и знал, что Фадеев советовал ей написать стихи, публикация которых могла бы улучшить положение матери арестованного сына. Для Ахматовой литература впервые становилась не просто способом сказать правду о пережитом, а средством попытаться изменить судьбу конкретного человека.

В марте первые стихотворения из «Славы миру» были подписаны к печати в «Огоньке». В них появлялись совсем непривычные для Ахматовой темы и интонации. Позднее цикл неоднократно будут использовать как доказательство её политического «перерождения», но обстоятельства его возникновения были гораздо трагичнее: Лев был снова арестован, Ахматова пыталась добиться его освобождения и хваталась за любую возможность показать собственную лояльность. Она написала Эренбургу письмо, возмущаясь тем, что её имя используется за границей в антисоветских публикациях, и предлагала публично отмежеваться от подобных интерпретаций. Письмо вместе с новыми стихами дошло до высоких партийных инстанций, но отдельное публичное выступление Ахматовой сочли ненужным.

24 апреля она обратилась непосредственно к Сталину. Письмо было коротким и почти лишённым литературности. Ахматова писала, что стара и больна, что не может пережить разлуку с единственным сыном, и просила вернуть Льва, чтобы увидеть его работающим в науке. Это была уже вторая подобная попытка в её жизни: в 1935 году обращение к Сталину помогло добиться освобождения Льва и Пунина после первого ареста. Теперь ситуация оказалась другой.

В мае Ахматова уже знала, что сын отправлен далеко от неё. Она оставалась почти одна в квартире Фонтанного дома, чувствовала себя плохо, временами не могла встать с постели. Сердечные приступы становились всё чаще. При этом продолжалась работа над стихами и Пушкиным: она занималась обстоятельствами пушкинской дуэли, читала новые исследования, обсуждала их с Томашевским. Собственная поэзия существовала как будто на двух совершенно разных уровнях. Один был предназначен для печати и должен был помочь Льву; другой — настоящий внутренний мир Ахматовой — почти не имел выхода к читателю.

Летом опасность приблизилась и к ней самой. Материалы, касавшиеся Ахматовой, были выделены из дела Льва в отдельное производство. В июле министр государственной безопасности Виктор Абакумов направил предложение о её аресте. Оно не было поддержано, однако наблюдение продолжалось. Ахматова об этом, вероятно, не знала во всех подробностях, но её постоянная осторожность имела вполне реальные основания. Внешне она снова появилась в печати, а одновременно возможность собственного ареста оставалась совсем не отвлечённой.

К этому добавлялась борьба за жильё. После ареста Пунина администрация Арктического института пыталась выселить семью Ирины Пуниной из Фонтанного дома. Ахматову предполагалось оставить в квартире одну. Ирина отказалась уезжать и выиграла судебное дело, но давление не прекратилось. Ей даже предлагали отдельную благоустроенную квартиру с условием оставить Ахматову. Семья понимала, что такое решение фактически означало бы полную изоляцию пожилой и больной женщины, поэтому от предложения отказались.

В сентябре Лев получил приговор — десять лет исправительно-трудовых лагерей. Его отправили в Карагандинскую область. Переписка была ограничена, посылки имели строгий предел веса. С этого времени в жизни Ахматовой возникла новая постоянная обязанность: каждый месяц собирать сыну продукты, деньги, книги, искать человека, который сможет отправить посылку. Даже собственные поездки между Москвой и Ленинградом теперь планировались с учётом лагерной почты.

Из лагеря приходили короткие письма Льва. Он благодарил за деньги, беспокоился о здоровье матери, просил книги, продукты, табак. Иногда в его письмах появлялось почти детское желание просто знать, как она живёт. Ахматова отвечала далеко не всегда регулярно. Это станет одной из причин будущих взаимных обид, но в начале пятидесятых она одновременно занималась посылками, собственным здоровьем, переводами, жильём и попытками снова вернуть себе хотя бы минимальное литературное существование.

Осенью «Огонёк» продолжал печатать «Славу миру». За границей реакция была резкой. Парижская «Русская мысль» представила новые стихи как капитуляцию Ахматовой. Другие эмигрантские авторы, напротив, писали, что за этим внешним отказом от прежней позиции необходимо видеть давление, которому она подвергалась. Сама Ахматова в публичную полемику не вступала. Для неё цена этих стихов была известна: в лагере находился сын.

Пунин, тоже читавший публикацию в заключении, понял ситуацию без объяснений. Он писал, что любил Ахматову и представляет, «какой должен быть ужас в её тёмном сердце». Эта фраза, пожалуй, точнее многих позднейших рассуждений передавала состояние Ахматовой. Она получила возможность снова увидеть своё имя в массовом журнале, но причиной этого возвращения была не литературная свобода, а отчаянная попытка спасти Льва.

Одновременно возникла переводческая работа, ставшая главным источником заработка. Ахматова переводила азербайджанских, армянских, грузинских поэтов, бралась за большие заказы. Переводы давали возможность оплачивать посылки, жить в Москве, покупать лекарства и помогать близким. В декабре ей предлагали огромную работу над казахским эпосом. Она была уже человеком с больным сердцем, но отказаться от постоянного заработка не могла.

В начале 1951 года произошло важное формальное изменение: Ахматову восстановили в правах члена Союза советских писателей. Решение было принято в январе. Она позднее особенно вспоминала выступление Михаила Лозинского, который сказал, что её стихи будут жить столько же, сколько русский язык. После исключения 1946 года восстановление означало возможность получать работу, пользоваться Литфондом и снова официально считаться литератором. Но оно не отменяло ни прежней травли, ни положения Льва.

Из лагеря сын продолжал просить письма. Посылки доходили, а писем было мало, и это его мучило. Он просил книги по истории, персидскую хрестоматию, сообщал подробности лагерной жизни. Ахматова выполняла просьбы, насколько могла. Их переписка уже содержала те будущие противоречия, которые станут особенно заметны после освобождения Льва: сын нуждался не только в материальной помощи, но и в постоянном присутствии матери, а Ахматова часто выражала заботу действиями, а не письмами.

Тем временем вокруг сборника «Слава миру» началась длинная издательская история. Рукопись читали один рецензент за другим. Одни говорили о «перестройке» Ахматовой и требовали немедленно показать её читателю, другие считали художественный уровень стихов слабым, третьи предлагали убрать религиозные мотивы и продолжить работу. Сам сборник так и не стал тем полноценным возвращением, на которое могли надеяться после публикаций в «Огоньке». Ахматова оказалась в странном положении: от неё требовали доказательств внутреннего изменения, но даже созданные для этого стихи не давали ей настоящей свободы.

Весной она подолгу жила в Москве у Ардовых. Встречалась с Пастернаком, работала над переводами, получала новые подстрочники. К привычным грузинским, армянским и молдавским авторам прибавлялись Райнис, осетинская поэзия, другие большие заказы. Перевод постепенно превращался почти в профессию. Для Ахматовой, всю жизнь писавшей собственные стихи очень редко и внутренне свободно, необходимость ежедневно работать с чужим текстом была тяжёлой, но именно переводы позволяли ей существовать.

В конце мая произошло событие, которое изменило всю её дальнейшую физическую жизнь. Ахматову доставили в московскую больницу с тяжёлой болью в груди. Сначала говорили о предынфарктном состоянии, затем произошёл обширный инфаркт миокарда. Несколько дней она находилась в крайне тяжёлом состоянии, почти не узнавала посетителей. Врачи требовали полной неподвижности.

Даже лежа после инфаркта, Ахматова думала о Льве. Когда состояние немного улучшилось, она прежде всего обсуждала с Эммой Герштейн, как организовать и оплачивать лагерные посылки. Теперь часть этой работы пришлось передать друзьям. Деньги у Ахматовой появились благодаря переводам, и посылки сыну продолжали отправляться независимо от того, находилась ли она в Москве или Ленинграде.

В больнице случались странные моменты почти творческого просветления. Однажды Ахматова рассказала, что ей как будто показали за окном «Каменного гостя». Она внезапно поняла, как, по её мнению, следует играть пушкинскую трагедию и какую роль в ней должен занимать Командор. Болезнь не выключала её из литературной жизни: сознание продолжало работать над Пушкиным даже тогда, когда тело было почти обездвижено.

Два месяца Ахматова пролежала в больнице. Лев тем временем продолжал писать. Он благодарил за посылки, иногда просил присылать более простые и дешёвые продукты, просил не отправлять научные книги, поскольку в лагере всё равно не может нормально работать. Больше всего ему хотелось получать от матери обычные письма. «Главное, напиши хоть что-нибудь о себе», — просил он. Эта просьба будет повторяться ещё не раз.

В конце июля Ахматову выписали. Подъём на второй этаж квартиры Ардовых после нескольких месяцев лежания казался почти физическим испытанием. Друзья обсуждали, как помочь ей подняться, придумывали сложные способы, и сама комичность этих проектов рассмешила Ахматову. Она поднялась медленно, но самостоятельно.

После больницы последовал санаторий в Удельной под Москвой. Внешность заметно изменилась: Ахматова располнела, совершенно поседела, прежняя резкость черт смягчилась. Но люди, встречавшие её после болезни, почти неизменно замечали, что голос, взгляд и ум оставались прежними. Она постепенно снова начинала работать.

К концу года Ахматова вернулась в Ленинград. В Фонтанном доме стало теплее — провели отопление, но сама жизнь там уже подходила к концу. Давление со стороны администрации Арктического института не прекращалось. Ирина Пунина снова получала предложения переселиться. После ареста Пунина и Льва дом, в котором Ахматова прожила многие годы и где была создана значительная часть «Поэмы без героя», всё меньше оставался домом.

Здоровье тоже уже не возвращалось к прежнему состоянию. Первый инфаркт стал границей. Отныне почти каждая дальняя поездка требовала сопровождения, появлялись санатории, регулярные обследования, страх перед лестницами и внезапными приступами. Но сама Ахматова не собиралась превращаться в больную женщину, живущую только лечением. Она снова брала переводы, читала Пушкина, встречалась с людьми, ездила между двумя городами.

1952 год начался новой госпитализацией. В феврале Ахматову поместили в ленинградскую больницу с гипертонией, кардиосклерозом и стенокардией. Старый инфаркт теперь оставался постоянной частью диагноза. Через несколько недель её выписали, а затем отправили в подмосковный санаторий «Сосновый бор» в Болшеве. Там она постепенно окрепла, познакомилась с новыми людьми и снова начала совершать небольшие поездки по Подмосковью.

Одновременно окончательно решалась судьба Фонтанного дома. Весной семья Ирины Пуниной после почти трёх лет квартирной борьбы согласилась переехать на улицу Красной Конницы. Новая квартира была меньше прежней, зато находилась в обычном жилом доме: не требовалось выписывать пропуска, исчезал постоянный административный контроль входа и выхода. Для Ахматовой приготовили и отремонтировали отдельную комнату.

Решение далось тяжело. Фонтанный дом был связан почти с тремя десятилетиями её жизни — с Пуниным, Львом, «Реквиемом», «Поэмой без героя», арестами, довоенными годами и блокадой. Даже сад, в последние годы отделённый от жильцов металлической сеткой, оставался частью её внутреннего Петербурга. Но оставаться там одной после инфаркта Ахматова уже не могла. К тому же администрация продолжала давление. Она согласилась на переезд вместе с Ириной и Аней.

Был ещё один болезненный вопрос: в новой квартире не предусматривалось комнаты для Льва. Сын продолжал находиться в лагере, но Ахматова жила надеждой на его возвращение. Теперь даже будущего места для него в её доме не существовало. Эта бытовая деталь почти символически выражала всю ненормальность их жизни: человек ещё не освобождён, а семья уже вынуждена решать, где он будет жить, если когда-нибудь вернётся.

Весной продолжалась история со «Славой миру». Рукопись снова и снова читали редакторы и рецензенты. Одни требовали напечатать книгу как доказательство изменения Ахматовой, другие предупреждали, что искусственность новых тем слишком очевидна и вызовет противоположный эффект. Возникала парадоксальная ситуация: сборник, написанный в значительной степени ради спасения сына, уже выполнил свою непосредственную функцию как публичный жест, но самостоятельной литературной книги из него так и не получалось.

Зато переводов становилось всё больше. Ахматова работала над Радищевым, белорусскими и осетинскими поэтами, Виктором Гюго, Саломеей Нерис. Деньги от этих заказов давали возможность жить и продолжать помогать Льву. Переводческая работа была тяжёлой, но всё чаще рядом оказывались профессионалы высокого класса. Особенно важным оставался Лозинский, с которым Ахматова могла подробно обсуждать каждое слово и ритмическое решение.

После санатория она почувствовала себя настолько лучше, что съездила в Коломенское. Белокаменная церковь Вознесения произвела на неё огромное впечатление. Возвращаясь, Ахматова неожиданно остановилась у пивного киоска и выпила целую кружку пива. Подобные эпизоды особенно хорошо показывали, что её поздняя величавость не имела ничего общего с постоянной торжественностью. Она могла говорить о Пушкине как исследователь, а через несколько минут радоваться простейшему физическому удовольствию после месяцев больничного режима.

2 июня Ахматова оказалась у Пастернака и слушала главы из «Доктора Живаго». Когда после чтения разговор не складывался, именно она вернула присутствующих к главному и потребовала говорить о только что услышанном произведении. Пастернак оставался одним из немногих её современников такого масштаба, с кем можно было спорить о литературе на равных.

В июне произошло и другое важное возвращение. После десятилетней ссоры Лидия Чуковская написала Ахматовой, что не хочет ни обвинять её, ни оправдываться и считает естественным восстановить отношения. Ахматова немедленно попросила позвонить. 13 июня Чуковская впервые за десять лет снова пришла к ней на Ордынку. Она увидела сильно изменившуюся женщину — седую, тяжёлую, располневшую после болезни. Но взгляд и голос были теми же. Так начался новый, поздний этап одной из самых важных дружб в жизни Ахматовой.

Летом она впервые после переезда поселилась в новой квартире на Красной Конницы. Свободный вход оказался почти роскошью после Фонтанного дома последних лет. К Ахматовой снова могли приходить знакомые без пропусков и записи времени ухода. Но сама она задержалась в Ленинграде недолго и вскоре вновь отправилась в Москву, затем жила в Старках у Шервинских.

В письмах из лагеря Лев становился всё откровеннее. Он писал, что любит мать и тоскует в разлуке, просил её беречь себя, благодарил за открытки и посылки. В этих письмах ещё не было той острой взаимной обвинительности, которая появится позднее. За колючей проволокой сын и мать продолжали держаться друг за друга, хотя расстояние между их реальными жизнями становилось всё больше.

Здоровье снова ухудшалось. После Старок Ахматова могла целыми днями неподвижно лежать из-за сердца, но рядом на тумбочке неизменно оказывался Пушкин. Даже в таком состоянии она продолжала размышлять над отдельными стихотворениями, выдвигала новые предположения, просила книги. Одновременно редакторы приносили очередные подстрочники для переводов. Болезнь не освобождала от необходимости зарабатывать.

Осенью произошло ещё одно маленькое, но для Ахматовой важное событие: ей показали сохранившийся экземпляр уничтоженного сборника 1946 года. Тираж той книги был ликвидирован после августовского постановления, но один экземпляр всё-таки оказался у неё. Прошлое возвращалось в материальной форме — как книга, которая официально как будто никогда не существовала.

В этот же период издательство вернуло рукопись «Нечёта», много лет лежавшую без движения. Собственная оригинальная поэзия оставалась в странном положении: старые рукописи возвращали, новые стихи почти не печатали, зато переводные договоры заключались один за другим. Ахматова всё сильнее зависела от работы переводчика.

Главным большим заказом конца года стала драма Виктора Гюго «Марьон Делорм». Ахматова работала над переводом вместе с Лозинским, который чрезвычайно внимательно просматривал текст. За несколько дней он предложил десятки изменений, и большинство после обсуждения вошло в окончательную версию. Для Ахматовой такая совместная работа была не унижением авторской самостоятельности, а школой точности. Лозинскому она доверяла почти безоговорочно.

В ноябре в Лондоне открыли мозаики Бориса Анрепа в Национальной галерее. На панно «Сострадание» среди современных образов была изображена Ахматова, спасаемая ангелом от ужасов войны. Более тридцати лет прошло с тех времён, когда Анреп был частью её личной любовной истории. Теперь их связь неожиданно возникала уже в публичном европейском искусстве — как образ памяти, сострадания и пережитой катастрофы.

К концу 1952 года жизнь Ахматовой внешне стала несколько устойчивее. Она была восстановлена в Союзе писателей, имела постоянные переводные договоры, после инфаркта постепенно научилась жить с сердечной болезнью, покинула тяжёлый Фонтанный дом и поселилась вместе с близкими в новой квартире. Снова восстановились отношения с Чуковской. Рядом оставались Пастернак, Лозинский, Ардовы, Герштейн, Пунина и другие друзья.

Но главное оставалось неизменным: Лев был в лагере. Все эти годы Ахматова посылала ему деньги, продукты и книги, ждала писем и продолжала искать возможность изменить его судьбу. Ради него были написаны стихи, которые самой ей были чужды; ради него она обращалась к людям, к которым не хотела обращаться; ради него принимала компромиссы, которые иначе, вероятно, отвергла бы.

За эти три года она приобрела новую болезнь, потеряла Фонтанный дом и всё глубже вошла в жизнь профессионального переводчика. Но самое существенное её внутреннее существование по-прежнему оставалось скрытым от печати.

«Реквием» жил в памяти.

«Поэма без героя» продолжала расти.

А Ахматова всё ещё ждала сына.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g