Анна Ахматова. 1943–1945

Глава двадцать шестая. Возвращение

1943 год Ахматова встретила после тяжелейшей болезни. Брюшной тиф, перенесённый осенью, едва не закончился смертью, затем пришлось долго восстанавливаться из-за слабого сердца. В начале января она вернулась из больницы в свою ташкентскую комнату и сама писала друзьям почти без преувеличения: «В ноябре я чуть не умерла, теперь вернулась к жизни». Одновременно пришло то, чего она ждала все военные месяцы, — первое письмо от Льва. После долгого молчания стало известно, что сын жив и находится на прежнем месте. Из Ленинграда всё чаще приходили вести от Гаршина. После месяцев, когда Ахматова не знала даже, пережил ли он блокадную зиму, переписка между ними возобновилась и становилась для неё всё важнее.

18 января была прорвана блокада Ленинграда. До полного освобождения города оставался ещё год, но для Ахматовой известие стало огромным событием. Надежда Мандельштам писала, что трудно передать её счастье. Ташкент спасал от голода и бомбёжек, но своим домом Ахматова его никогда не считала. Она жила мыслями о Ленинграде, постоянно спрашивала о людях, оставшихся там, тревожилась о Гаршине и уже начинала думать о возвращении. Физически она постепенно крепла после тифа, хотя сердце оставалось больным, ноги опухали, а последствия тяжёлых болезней ещё долго давали о себе знать.

Самое важное известие о Льве пришло весной. 10 марта 1943 года закончился пятилетний срок его заключения. Полной свободы он всё же не получил: остался при Норильском комбинате, работал техником в магнитометрической экспедиции, затем участвовал в экспедициях в районе Хантайского озера и Туруханска. Но теперь это был уже не заключённый. 19 марта Ахматова получила от сына телеграмму, а затем письмо: Лев сообщал, что едет в экспедицию и доволен работой. После пяти лет тюрем, следствия, лагеря и неизвестности само известие, что он здоров и работает, означало для матери чрезвычайно много.

В это же время продолжалась работа над «Поэмой без героя». Ахматова переписывала её, меняла строфы, добавляла новые части, обсуждала текст с Надеждой Мандельштам, молодыми поэтами, знакомыми. 8 апреля появилось «Вместо предисловия». Поэма всё меньше напоминала законченное произведение, которое можно однажды переписать набело и больше к нему не возвращаться. Она жила вместе с Ахматовой и изменялась вслед за ней. В апреле Надежда Мандельштам, временно поселившаяся у Ахматовой, писала, что та закончила «большую вещь», которую она считает едва ли не самым значительным из всего созданного подругой. Сама Ахматова хотела, чтобы рукопись дошла до Ленинграда и прежде всего до Гаршина.

Отношения с Гаршиным в течение 1943 года становились всё более определёнными. Она постоянно ждала его писем и телеграмм, беспокоилась, когда долго не было известий. Гаршин со своей стороны писал родным, что Ахматова — один из немногих людей, с которыми он регулярно переписывается, называл её близким другом и просил не осуждать его желание после войны соединить с ней свою жизнь. Его жена Татьяна Владимировна умерла осенью 1942 года. В одном из писем Гаршин прямо признавался: «Я жить не могу без Анны Андреевны», сообщая, что делает ей вызов в Ленинград. Ахматова уже почти открыто называла его своим мужем и строила планы возвращения к нему после эвакуации.

К весне положение Ахматовой в Ташкенте заметно улучшилось. После убогой комнаты первых месяцев она перебралась на улицу Жуковского, 54, в так называемый Белый дом. Ей досталась мансарда, состоявшая из двух помещений, куда вела шаткая деревянная лестница. Простор был относительным: большой дощатый стол, скамьи, кровать, маленькое зеркало. Но после прежней тесноты Ахматова воспринимала новое жильё почти как роскошь и писала о больших тополях за окном, тишине и деревянной лестнице, с которой ночью хорошо смотреть на звёзды. Надежда Мандельштам жила этажом ниже, по утрам бросала камешки в окно Ахматовой, чтобы разбудить её и позвать завтракать. Их хозяйство стало почти общим, и после прежних ссор отношения между ними снова были тёплыми.

В конце мая произошло ещё одно важное событие: в Ташкенте вышло ахматовское «Избранное» тиражом десять тысяч экземпляров. Сама она оценивала книгу без восторга — называла её маленькой, неполной и странно составленной, но всё же радовалась самому факту публикации. После истории с изъятым в 1940 году сборником любое новое издание не могло восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Книга свидетельствовала и о другом: военные стихи изменили положение Ахматовой в литературе. «Мужество», стихи о Ленинграде, «Первый дальнобойный» теперь печатались вместе с ранней лирикой; образ автора одних только «Чёток» окончательно переставал соответствовать тому, что происходило в её творчестве.

Летом она получала сравнительно хорошее снабжение и, как часто бывало, значительную часть раздавала. Надежда Мандельштам писала, что на ахматовский паёк фактически кормятся многие приходящие к ней люди. Ахматова хлопотала за молодых авторов, помогала Георгию Эфрону, поддерживала Ксению Некрасову, пыталась устраивать чужие дела через знакомых. При этом сама могла неделями лежать больная и нуждаться в помощи окружающих. Сочетание бытовой беспомощности и готовности решать чужие проблемы было одной из её постоянных черт: приготовить себе еду или вовремя получить справку часто становилось для неё испытанием, зато ради другого человека она могла писать влиятельным знакомым, давать деньги и искать необходимые связи.

Летом Ташкент посетил Николай Пунин. Он провёл у Ахматовой восемь дней. После стольких лет болезненных отношений, взаимных обвинений и окончательного разрыва бывшие возлюбленные неожиданно смогли существовать рядом спокойно. Позднее Пунин писал, что эти дни прошли «в полной дружбе» и что они всё друг другу простили. Ахматова продолжала заботиться о его семье, присылала внучке Ане подарки, беспокоилась об Ирине. История их любви закончилась, но человеческая связь сохранилась — уже не как попытка вернуть прошлое, а как принадлежность к одной общей, очень долгой жизни.

Вернуться из Ташкента Ахматова собиралась всё лето, однако планы один за другим срывались. То не было необходимого вызова, то снова ухудшалось здоровье. В августе началась высокая температура, болезнь сперва не могли определить, затем выяснилось, что это скарлатина. Следом последовали ангина, тяжёлый грипп с осложнением на лёгкие. Надежда Мандельштам с тревогой называла скарлатину уже третьей смертельно опасной болезнью Ахматовой за короткий ташкентский период. К концу года отъезд снова пришлось отложить. Даже сама Ахматова начала шутить над своими бесконечными неудачными попытками уехать, сочинив эпиграмму о том, что уже почти отправилась в путь, но её «задержала скарлатина».

Несмотря на болезни, 1943 год оказался чрезвычайно плодотворным. Ахматова продолжала менять «Поэму без героя», писала новые стихи, возвращалась к памяти Петербурга и Ленинграда, к теме поколения, к собственному прошлому. Пастернак внимательно прочитал ташкентское «Избранное» и написал большую рецензию, оставшуюся тогда неопубликованной. Он подчёркивал особенно важную для самой Ахматовой вещь: она не умолкала и не существовала только за счёт прежней славы, а её поздние произведения художественно равноценны ранним. Патриотические стихи Ахматовой Пастернак ценил именно за отсутствие декларативной напыщенности. Война не заставила её заговорить чужим голосом — она сумела остаться собой.

Начало 1944 года принесло известие, которого Ахматова ждала с первых дней эвакуации. В январе советские войска начали наступление под Ленинградом, а 27 января блокада была полностью снята. В городе прогремел праздничный салют. Ахматова сразу стала добиваться разрешения на возвращение. Телеграфировала в Москву, Ленинград, просила Харджиева о вызове, писала знакомым. Она считала, что должна как можно скорее вернуться, хотя друзья убеждали не торопиться: город был разрушен, жильё не подготовлено, снабжение оставалось тяжёлым. Для неё эти доводы мало значили. Ленинград снова был открыт — следовательно, нужно было ехать домой.

Возвращение оказалось затяжным. Неделя проходила за неделей, московский вызов уже был получен, а ленинградские документы задерживались. Ахматова раздражалась, болела головой, перестала получать письма, потому что все знакомые считали её уже уехавшей. Гаршин почти каждую неделю обещал прислать необходимые бумаги. Он тоже ждал Ахматову и писал родным о предстоящей встрече как о начале нового периода жизни, хотя уже тогда в его письмах слышалась тревога. После более чем двух лет разлуки оба сильно изменились.

Наконец 13 мая Ахматова прилетела из Ташкента в Москву. Она остановилась у Ардовых на Большой Ордынке. Знакомые поразились перемене: Маргарита Алигер вспоминала её неожиданно молодой, оживлённой и счастливой. Ахматова привезла из Ташкента рукописи Мандельштама, переданные Надеждой Яковлевной для сохранения, фотографии Льва, новые стихи и многократно переписанную «Поэму без героя». Москва стала лишь промежуточной остановкой. Все мысли были о Ленинграде и о встрече с Гаршиным.

31 мая она села в поезд. Тамара Сильман и Владимир Адмони ехали рядом. Ахматову провожали друзья, в том числе Раневская. Одной пожилой знакомой, беспокоившейся о её слабости, Ахматова ответила уже в вагоне: та думает, что я слабенькая, «а она не подозревает, что я — танк». Однако за этой бравадой стояло огромное внутреннее напряжение. В поезде Ахматова говорила попутчикам прямо: «Я еду к мужу». В её представлении многолетняя переписка с Гаршиным должна была завершиться совместной жизнью.

Утром 1 июня поезд прибыл в Ленинград. На платформе действительно стоял Гаршин. Он подошёл к Ахматовой, поцеловал ей руку и сказал: «Аня, нам надо поговорить». Несколько минут они ходили по перрону. Затем Гаршин ещё раз поцеловал её руку и ушёл. Вернувшись к ожидавшим её Адмони и Сильман, Ахматова сказала совершенно ровно: «Всё изменилось. Я еду к Рыбаковым».

Точные причины поведения Гаршина источники передают по-разному. Известно, что ещё перед приездом Ахматовой он сильно тревожился, сомневался, сможет ли устроить их совместную жизнь; обещанная квартира не была готова. Близкие вспоминали также о его тяжёлом психологическом состоянии после смерти первой жены и блокады, о видениях покойной Татьяны Владимировны, будто запрещавшей ему новый брак. Надежда Мандельштам, получив вскоре телеграмму от Ахматовой, писала знакомому о «катастрофе» и предполагала, что Гаршин психически болен. Уверенно устанавливать его мотивы по этим свидетельствам нельзя. Для Ахматовой результат был однозначен: человек, которого она несколько лет называла мужем и к которому возвращалась через всю страну, отказался от совместной жизни.

Первые месяцы после возвращения она прожила у Рыбаковых. Ленинград потряс её. Город, сохранённый в памяти 1941 года, теперь был другим: пустые дома, разбитые окна, следы голода и обстрелов, отсутствие огромного числа людей. Ахматова говорила о миллионах теней умерших, словно продолжающих присутствовать над домами. Вместе с тем она снова ходила по знакомым улицам, выступала, встречалась с уцелевшими друзьями, читала стихи. Из Ташкента она привезла Ленинград как внутренний образ; теперь пришлось столкнуться с реальным городом после блокады.

В июле возвратился из эвакуации Пунин с семьёй. Их квартира в Фонтанном доме оказалась почти разорённой: окна без стёкол, часть мебели исчезла или была сожжена, водопровод и электричество толком не работали. Ахматова почти ежедневно заходила туда. Разрыв с Гаршиным парадоксальным образом вновь приблизил её к старому дому, хотя никакого возвращения к прежним отношениям с Пуниным не произошло. В конце августа или начале сентября она всё-таки переселилась обратно на Фонтанку. Ей предоставили комнату, затем удалось добиться второй; Союз писателей помогал с ремонтом. Так после трёх лет эвакуации Ахматова вновь поселилась в Шереметевском дворце, хотя сама возвращаться туда сначала не хотела.

Это был почти новый Фонтанный дом. В её комнате стояло лишь несколько старых стульев, железная кровать, столик и шкаф с повреждённой дверцей. Человек, поселившийся там во время войны, сжёг часть вещей и книг. Ахматова внешне отвечала на рассказ о потерях фразой, что ей ничего не жаль, но разрушение дома было частью более общей утраты. Довоенный Петербург-Ленинград существовал теперь главным образом в её памяти. В то же время литературная жизнь неожиданно оживлялась: журналы просили стихи, в «Ленинграде» появилась подборка из девяти произведений 1940–1944 годов с фрагментом «Поэмы без героя», Гослитиздат заключил договор на новый сборник. В декабре Ахматову даже избрали в правление Ленинградского отделения Союза писателей.

Лев оставался далеко. После окончания срока он продолжал работать на Севере, а в конце 1944 года через Москву отправился в воинском эшелоне на фронт. Отношения матери и сына по переписке были неровными. Лев временами обижался, что она мало пишет, Ахматова могла неделями и месяцами молчать, хотя постоянно спрашивала о нём у знакомых и тревожилась за его жизнь. Теперь после лагеря сын отправлялся прямо на войну.

1945 год начался для Ахматовой именно с этого страха. Лев находился в действующей армии. В феврале до неё дошёл слух, будто он служит в штрафном батальоне. Во время домашнего вечера Осмеркин обронил эту фразу почти случайно; после ухода гостей Пунин вернулся помочь убрать посуду и увидел Ахматову плачущей, закрыв лицо руками. Лев между тем писал знакомым, что мать ему почти не пишет, и обижался на её молчание. Герштейн позднее предполагала, что оно могло быть связано с ахматовским суеверием: пока идут бои, она боялась лишним словом словно нарушить хрупкое равновесие судьбы. Сам источник не позволяет установить причину точно.

При этом общественное положение Ахматовой в начале 1945 года выглядело едва ли не устойчивее, чем когда-либо после двадцатых годов. Военные стихи печатались и получали признание. В критике «Мужество» называли словами присяги, которую могла бы подписать вся русская литература. Её приглашали выступать, журналы просили новые тексты. В марте Ахматова получила удостоверение о награждении медалью «За оборону Ленинграда», а в апреле ей увеличили пожизненную пенсию. 3 мая её избрали членом Пушкинской комиссии Академии наук — официальное подтверждение того исследовательского положения, к которому она шла много лет.

9 мая закончилась война. Ахматова встретила День Победы в Ленинграде. Современники вспоминали праздничный вечер как редкий момент, когда даже она выглядела почти беззаботной. Через несколько дней в «Правде» было напечатано её стихотворение «Победа». Самое важное для неё состояло в другом: вскоре стало известно, что Лев жив, дошёл с армией до Германии и находится в Берлине. Ахматова сообщала друзьям с почти материнской гордостью: «Мой сын Лева в Берлине, он даже не был ранен».

Отношения матери и сына, однако, не становились автоматически простыми. Лев продолжал обижаться на редкие и лаконичные письма. В июне писал Герштейн, что сердится на мать настолько, насколько вообще возможно сердиться на мать, хотя признавал: после встречи, вероятно, простит её через полчаса. Их связь была именно такой — чрезвычайно сильной и одновременно исполненной накопившихся за долгие годы претензий. Ахматова пережила его детство в разлуке, лагеря, войну; Лев помнил годы отсутствия матери и теперь болезненно реагировал на любое молчание. Ни один из них не мог вернуть утраченное время.

После Победы литературная жизнь продолжала расширяться. Журналы печатали новые стихи, готовился большой сборник, Ахматова снова выступала в Пушкинском доме. Она работала над воспоминаниями о возвращении в Ленинград, продолжала бесконечно переделывать «Поэму без героя», писала новые элегии. Материально положение оставалось далеко не благополучным: в июле Литфонд выделял ей пособие, учитывая тяжёлые обстоятельства. В быту по-прежнему соседствовали почти царственная известность и заштопанный домашний халат.

Осенью 1945 года произошло сразу два события, чрезвычайно важные для её жизни. Первое — возвращение Льва. В ноябре он приехал в Ленинград после фронта. Пунин вспоминал, как Ахматова, узнав о приезде сына, пришла в необычайное возбуждение, бегала по квартире и громко плакала. После ареста 1938 года, лагеря, Севера и войны Лев наконец снова стоял перед ней живой.

Почти одновременно в Ленинграде появился британский дипломат и философ Исайя Берлин. Он вырос в России, прекрасно говорил по-русски и интересовался русской литературой. В Книжной лавке писателей Берлин спросил, жива ли Ахматова, и через литературного критика Владимира Орлова договорился о встрече в Фонтанном доме. Первый визит неожиданно прервался почти комической сценой: во дворе появился Рандольф Черчилль, сын Уинстона Черчилля, громко разыскивавший Берлина. Появление сразу нескольких иностранцев возле комнаты Ахматовой вызвало тревогу у окружающих и позднее породило фантастические слухи будто западные гости собирались увезти её из Советского Союза. Сама летопись приводит несколько версий деталей этого эпизода, поэтому точную последовательность мелочей восстановить невозможно.

Вечером Берлин вернулся. Разговор продолжался почти всю ночь. Ахматова расспрашивала о людях, покинувших Россию после революции, о судьбах эмигрантов, читала стихи, в том числе «Реквием» и «Поэму без героя». В какой-то момент домой пришёл Лев, недавно возвратившийся из Германии, и предложил гостю единственное имевшееся у них угощение — варёную картошку. Берлин вспоминал, что по мере приближения утра Ахматова становилась всё более оживлённой, а разговор постепенно ушёл от литературы к личной жизни обоих собеседников. На вопрос о мемуарах она ответила, что её литературная жизнь уже заключена в стихах и прежде всего в «Поэме без героя». Позднее Берлин вспоминал встречу чрезвычайно эмоционально; однако на основании летописи правильнее говорить именно о нескольких долгих и глубоких разговорах, а не приписывать отношениям более определённый характер, чем позволяют источники.

Берлин приходил ещё несколько раз, и беседы снова продолжались до утра. 16 ноября Ахматова подарила ему ташкентское «Избранное» с надписью «память встречи». Сохранившиеся позднейшие свидетельства Льва подтверждают, что говорили прежде всего о литературе, истории, философии и музыке; сам он утверждал, что политических разговоров не было. Это уточнение важно, поскольку позднее вокруг встречи возникнет множество легенд. В самой хронике 1945 года она предстаёт прежде всего как неожиданное открытие для Ахматовой мира, от которого она была отрезана почти тридцать лет: живой собеседник мог рассказать о западной жизни, эмиграции и тех людях, судьбу которых она знала лишь обрывочно.

К концу года могло показаться, что для Ахматовой наконец начинается относительно свободный период. В «Литературной газете» появилось интервью, где она рассказывала о готовящемся большом сборнике стихов 1909–1945 годов, пушкиноведческих работах и продолжающейся работе над «Поэмой без героя». Сборник уже находился в вёрстке. Журналы заключали договоры на публикацию новых стихотворений, отрывки из Поэмы печатались в «Ленинградском альманахе». Лев вернулся домой. Война закончилась. Ахматова снова жила в Ленинграде, печаталась и была окружена читателями.

Новый, 1946 год в Фонтанном доме встречали радостно. После блокады, лагерей, фронта и эвакуации сама возможность сидеть за общим столом и строить планы на будущее казалась достаточным основанием для надежды.

Ахматовой было пятьдесят шесть лет. Она пережила революцию, гражданскую войну, расстрел Гумилёва, многолетний запрет на печать, два ареста сына, Большой террор, блокаду и эвакуацию. Её считали замолчавшей — она создала «Реквием». Считали поэтом ушедшей эпохи — она написала «Мужество». Изымали книгу — спустя три года снова готовили большой сборник. Она вернулась в разрушенный Ленинград и продолжала «Поэму без героя», в которой прошлое Серебряного века уже навсегда соединилось с катастрофами XX столетия.

К концу 1945 года всё действительно выглядело так, будто самый тяжёлый период остался позади.

Но эта передышка окажется очень короткой.

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g