Анна Ахматова. 1941–1942

Глава двадцать пятая. Война, Ленинград и Ташкент

1941 год Ахматова встретила в Фонтанном доме, продолжая работу над произведением, возникшим почти неожиданно в последние дни предыдущего года. «Поэма без героя» всё больше разрасталась и уже переставала быть случайным новогодним видением. В первых числах января появились ранние варианты «Решки», новые строки и наброски. При этом сама Ахматова жила довольно замкнуто. Современники называли её почти отшельницей Фонтанного дома. В январе и марте она всё же выступала в Ленинградском Союзе писателей и читала первые фрагменты новой поэмы, однако, по её собственному позднему воспоминанию, слушатели почти ничего не поняли. Для неё же текст становился всё значительнее: через маскарадные фигуры 1913 года, призраки старого Петербурга, Блока, кабаре, самоубийство молодого человека постепенно проступала история поколения, над которым уже знала свой приговор новая эпоха.

Весной Ахматова несколько раз ездила в Москву. У Ардовых на Большой Ордынке она читала новые стихи и первые главы «Поэмы без героя», обсуждала её с друзьями и пыталась объяснить, что поэма сознательно спорит с символизмом. Для неё смерть героя не являлась красивым литературным жестом или символической жертвой — это была настоящая физическая смерть. Подобное различие теперь имело для Ахматовой особую важность: к 1941 году смерть давно перестала для неё быть художественной условностью. Гумилёв, Мандельштам, Пильняк, многие близкие и знакомые были уже мертвы, Лев находился в лагере, а судьбы целого поколения казались перечёркнутыми историей.

Особенно значительными стали московские дни начала июня. 7 июня в квартире Ардовых произошла встреча Ахматовой и Марины Цветаевой. Две крупнейшие женщины-поэта своего времени знали друг друга десятилетиями по стихам и переписке, но лично до этого почти не общались. Цветаева сама приехала к Ахматовой. Разговор получился долгим: она рассказывала о возвращении в Советский Союз, о пережитом за последние годы, читала свои стихи. Вечером Ахматова собиралась в театр, и они отправились туда вместе, сидели рядом, а после спектакля долго провожали друг друга и договорились встретиться на следующий день. По воспоминанию самой Ахматовой, первая встреча прошла просто и тепло, без попыток «разгадать» друг друга.

На следующий день они увиделись у Николая Харджиева. Теперь разница характеров стала заметнее. Цветаева говорила почти без остановки, Ахматова преимущественно молчала. Харджиеву даже показалось, что две поэтессы внутренне совершенно чужды друг другу. Ахматова отнеслась к этому с характерной самоиронией и после ухода Цветаевой сказала, что рядом с ней чувствует себя «тёлкой». Она прочла Марине фрагмент «Поэмы без героя», а та отозвалась язвительно: нужна немалая смелость, чтобы в 1941 году писать об арлекинах, коломбинах и пьеро. Для Цветаевой маскарадный мир поэмы, вероятно, выглядел слишком далёким от катастрофы современности. Ахматова же уже чувствовала то, что будет прояснять в течение следующих десятилетий: её маскарад 1913 года как раз и был разговором о приближающейся катастрофе. Это оказалась их первая и последняя двухдневная встреча.

Через две недели вся прежняя жизнь мгновенно изменилась. 22 июня Германия напала на Советский Союз. Пунин позднее запомнил Ахматову в тот день в чёрном китайском халате, с растрёпанными уже поседевшими волосами: она вбежала и сообщила услышанную по радио речь Молотова. Война, которая до этого существовала где-то за пределами страны, вошла непосредственно в Ленинград. Ахматова почти сразу откликнулась стихами. Летом появились «Клятва» и другие военные тексты, в «Ленинградской правде» было напечатано стихотворение, начинавшееся словами о вражьем знамени.

Первые месяцы войны резко изменили её повседневную жизнь. Как «неслужащая», Ахматова вместе с другими женщинами Фонтанного дома участвовала в противопожарных работах: покрывала специальным составом деревянные конструкции на чердаке Шереметевского дворца, дежурила у ворот с противогазом. Ольга Берггольц увидела её на таком дежурстве и позднее запечатлела этот образ в стихах. Особенно тяжело Ахматова переносила воздушные тревоги и необходимость спускаться в земляные укрытия, устроенные в саду. Она и прежде панически боялась некоторых вещей — переходить широкую улицу, оставаться в незнакомом месте, — а теперь этот страх получил вполне реальное основание. Над городом летали самолёты, всё чаще звучали сирены, приближался фронт.

К концу августа положение Ленинграда стало катастрофическим. Немецкие войска перерезали последнюю железную дорогу, соединявшую город со страной. Начиналась блокада. Почти одновременно Ахматова узнала о самоубийстве Цветаевой в Елабуге — той самой Цветаевой, с которой всего три месяца назад они сидели рядом в московском театре и договаривались о новой встрече. Теперь встретиться было уже невозможно.

В конце августа или начале сентября Ахматова ушла из Фонтанного дома к семье Томашевских на канал Грибоедова. В воспоминаниях причины этого переезда передаются по-разному, поэтому невозможно без оговорок утверждать, что её действительно оставили одну: Ирина Пунина позднее это отрицала. Но сама Ахматова явно чувствовала себя в прежнем доме небезопасно. По дороге к Томашевским воздушная тревога застала её с Борисом Томашевским на Михайловской площади. Они бросились в ближайшие дворы, нашли бомбоубежище, спустились по лестнице, огляделись и одновременно поняли, что оказались в помещении знаменитой «Бродячей собаки», где тридцать лет назад проходила молодость Ахматовой. Томашевский спросил, понимает ли она, куда он её привёл. Ответ был совершенно ахматовским: «Со мной только так». Прошлое словно возвращалось к ней в самых невероятных обстоятельствах — бывшее артистическое кабаре Серебряного века становилось убежищем от немецких бомб.

4 сентября начались артиллерийские обстрелы, через два дня — воздушные бомбардировки. 8 сентября бомбы упали совсем рядом с домом Томашевских, и Ахматова попросилась жить непосредственно в убежище. Ей поставили тахту в подвальном помещении у дворника Моисея Епишкина. 10 сентября она сидела в земляной щели, держа на руках маленького ребёнка, когда услышала приближающуюся бомбу. Позднее рассказывала о «драконьем рёве», затем о страшном грохоте и о том, как земляное укрытие несколько раз словно сдвинулось и снова замерло.

Война очень быстро переставала быть отвлечённым историческим событием и превращалась в цепь конкретных смертей. 17 сентября Ахматова попросила дворника Моисея купить ей папиросы. Он вышел на улицу и не вернулся: возле табачного ларька разорвался артиллерийский снаряд. Через неделю Ольга Берггольц навестила Ахматову и увидела её в тёмном подвальном уголке на простом матрасе, больную, испуганную и почти голодную. Именно в этом подвале находилась тогда одна из самых знаменитых русских поэтесс.

Однако в военном Ленинграде произошла и неожиданная перемена в отношении к Ахматовой. Поэт, которого два десятилетия то запрещали, то разрешали, оказался нужен городу. В конце сентября она записала обращение для Ленинградского радио. Запись делали не в студии, а в квартире Зощенко под сильнейшим артиллерийским огнём. Берггольц записывала текст под диктовку, Ахматова исправляла его, а спустя несколько часов её низкий голос прозвучал над осаждённым городом. Берггольц позднее подчёркивала, что в эти дни Ахматова выступала уже не как привычная «муза плача», а как человек, чувствовавший себя частью сопротивляющегося Ленинграда.

28 сентября Ахматову эвакуировали из города самолётом. Решение было принято властями; вместе с ней Ленинград покидали другие известные литераторы, среди них Михаил Зощенко. Перед отлётом Пунин через Гаршина передал ей прощальную записку, не зная, увидятся ли они когда-нибудь ещё. Сама Ахматова была очень слаба. Уже в самолёте она написала стихотворение «Птицы смерти в зените стоят…».

Москва не стала конечным пунктом. Первое время Ахматова жила у Маршака, затем у сестры Ольги Берггольц. Она тяжело переживала свой отъезд и говорила, что достойнее выглядят люди, оставшиеся в Ленинграде. Её мучило чувство почти виноватого спасения. В столице она продолжала читать знакомым «Поэму без героя», встречалась с Пастернаком и другими друзьями, но положение Москвы тоже становилось всё опаснее. В середине октября организовали срочную эвакуацию писателей. Фадеев включил Ахматову в эшелон, которым Пастернак, Федин и Леонов ехали к своим семьям в Чистополь. Ахматова и Пастернак оказались в одном купе и во время дороги негромко разговаривали между собой.

В Чистополь она добралась 18 октября. Поздно вечером Ахматова появилась у избы, которую снимала Лидия Чуковская, в чужой распахнутой шубе и белом шерстяном платке, прижимая к груди небольшой узел. Вид у неё был такой, словно она вот-вот потеряет сознание. Чуковская накормила её тем, что имелось в доме, отдала собственную постель, а сама легла на полу. На следующий день Ахматова уже читала ей «Первый дальнобойный в Ленинграде». Через два дня она решила ехать вместе с Чуковской дальше — в Ташкент.

Дорога была мучительной. Сначала по Каме до Казани, затем через переполненный беженцами город, где Ахматову пришлось уложить прямо на стол в Доме печати, потому что ей стало плохо. Маршак помог попасть в эшелон, направлявшийся в Среднюю Азию. Во время посадки Ахматова почти не разговаривала — Чуковской её молчание напомнило тюремную очередь. Позднее в дороге ей нашли место в более тёплом вагоне. Лидию Корнеевну она стала называть «мой капитан»: та приносила еду, помогала в пути, решала практические задачи, с которыми сама Ахматова часто справлялась плохо. Эшелон шёл через Новосибирск и Турксиб, и только 9 ноября они добрались до Ташкента.

В Ташкенте начиналась совершенно новая жизнь. Сначала Ахматова оказалась в гостинице, затем получила крошечную комнату в здании, где разместили эвакуированных писателей. Комната едва вмещала железную кровать, стул и небольшую печку. Вокруг шёл ремонт, не хватало воды, нормальной уборной, топлива и еды. Она болела, мёрзла, временами буквально не имела дров. Лидия Чуковская ежедневно приходила, водила её к себе умываться и обедать, добивалась топлива и пайков. При этом ташкентская литературная среда встретила Ахматову с огромным уважением. Ей предлагали переводить узбекских поэтов, приглашали на литературные вечера, приходили слушать стихи. Несмотря на постоянную тревогу за Гаршина и оставшихся в Ленинграде друзей, к концу ноября она стала несколько спокойнее и оживлённее.

В эвакуацию вместе с ней словно переехала и «Поэма без героя». Ахматова читала её Чуковской, новым знакомым, снова и снова переделывала, проверяла реакцию слушателей. Её очень занимало, почему одним поэма кажется прекрасной, а другим непонятной. Она не относилась к ней как к законченной вещи: меняла строфы, добавляла строки, перестраивала композицию. Даже в крохотной холодной комнате, среди войны, болезни и эвакуационной неустроенности продолжалась работа над миром 1913 года. Но теперь этот мир всё очевиднее рассматривался из настоящего — из войны и гибнущего Ленинграда. В новогоднюю ночь Ахматова прочитала друзьям пролог со словами о взгляде «из года сорокового, как с башни» на прошлое.

1942 год начался в той же маленькой ташкентской комнате. Быт понемногу налаживался, но оставался тяжёлым. В январе у Ахматовой почти не было свободного пространства, и всё же она даже приютила у себя другого человека. Её постоянно приглашали выступать — в госпиталях, на благотворительных вечерах, перед военными и эвакуированными. Иногда публика принимала её прекрасно, иногда выступление заканчивалось почти полным равнодушием. Ахматова переживала эти неудачи, но продолжала выходить к слушателям. В январе она также переписала для Чуковской раннюю редакцию «Поэмы без героя» и продолжала добавлять новые фрагменты.

Война постепенно меняла сам тон её стихов. 23 февраля было написано «Мужество». Накануне Ахматова читала Чуковской ещё только набросок — стихотворение о русском слове, которое необходимо сохранить несмотря на войну. 8 марта текст появился в «Правде». После долгих лет, когда её стихам закрывали путь в центральную советскую печать, Ахматова внезапно оказалась автором одного из самых заметных военных стихотворений.

Для неё это было не столько официальное «возвращение», сколько подтверждение собственной связи с Ленинградом и страной, которую она не покинула ни после революции, ни в самые тяжёлые годы. Ташкент находился за тысячи километров от Ленинграда, но внутренне Ахматова всё время жила там. Писала о городе, о бомбёжках, о детях, погибших под обстрелами, о Летнем саде. Когда «Правда» после «Мужества» попросила прислать ещё стихи, это уже воспринималось как свидетельство нового общественного положения поэта. Но сама Ахматова не слишком доверяла подобным переменам: слишком много раз в её жизни разрешение печататься сменялось запретом.

Судьба близких оставалась важнее литературного успеха. От Льва долго не было никаких вестей. Не было известий и от Гаршина, остававшегося в Ленинграде. Ахматова не знала, пережил ли он страшную блокадную зиму. В марте через Ташкент проезжал эвакуированный из Ленинграда Николай Пунин с семьёй. После полугодовой разлуки Ахматова пришла встречать эшелон. Пунин был тяжело болен. Позднее он вспоминал, что не ожидал её увидеть и был растроган до слёз: она показалась необыкновенно доброй и ласковой. Чуковская сопровождала Ахматову на вокзал и запомнила измождённые лица ленинградцев, толпу, удары дежурных, не желавших пропускать их на перрон. На фоне общего хаоса лицо Ахматовой казалось совершенно спокойным.

Вскоре Пунин написал ей из Самарканда большое примирительное письмо. Он благодарил за встречу и признавался, что многое в Ахматовой, чего раньше не принимал, теперь увидел совсем иначе. Её жизнь казалась ему высеченной из камня. После шестнадцати лет любви, ревности, обид и мучительного разрыва война неожиданно вернула между ними простое человеческое чувство. Ахматова ответила прощением.

Та же война постоянно заставляла её заботиться о других. Она помогала Георгию Эфрону, сыну Цветаевой, хлопотала о его столовой и деньгах, отдавала ему часть собственных средств. Помогала Надежде Мандельштам перебраться в Ташкент. Раздавала деньги, хотя сама никогда не была обеспечена. Чуковская иногда смотрела на эту щедрость почти с тревогой: Ахматова могла отдать деньги Муру, Пуниным, ещё кому-нибудь и снова остаться почти без ничего.

Весной продолжалась работа над новой книгой и «Поэмой без героя». Алексей Толстой проявлял к Ахматовой большое внимание, пытался устроить её быт, помогал с публикациями. Она читала поэму в разных домах, давала рукописи близким, обсуждала будущий сборник. Одновременно в поэме появлялись новые части. В марте Ахматова всю ночь писала то, чего, по словам Чуковской, сама боялась писать, а утром пережила сердечный приступ. На следующий день прочла первый вариант «Эпилога». Работа над поэмой всё сильнее соединяла 1913-й с современной войной и Ленинградом.

Неожиданно летом в Ташкент приехала Надежда Мандельштам. Ахматова долго ждала её, помогала организовать переезд. Надежда Яковлевна увидела подругу почти преобразившейся — помолодевшей, красивой, окружённой стихами. Она писала, что у Ахматовой много новых произведений, «горьких и прекрасных», с которыми можно «на смерть идти». Их близость ненадолго вернулась почти в прежней силе. Маленькая ташкентская комната Ахматовой превратилась в один из центров эвакуационной литературной жизни: сюда приходили Раневская, Мандельштам, Чуковская, поэты, актёры, критики, случайные знакомые. В комнате было тесно, иногда нечем было топить, но здесь читались новые стихи и «Поэма без героя».

Летом здоровье снова резко ухудшилось. Высокая температура заставила подозревать тиф, Надежда Мандельштам несколько ночей дежурила у её постели. В этот раз опасения не подтвердились в самой тяжёлой форме, и Ахматова после лечения вернулась домой. В августе она уехала ненадолго в санаторий Дюрмень под Ташкентом. Там появились новые стихи, продолжалась работа над поэмой. Но почти одновременно пришло очередное издательское разочарование: подготовленную книгу снова вычеркнули из плана. Ахматова ещё не получила официального сообщения, но уже догадывалась, что происходит.

Осенью надежда вновь возникла: ей сообщили, что книга разрешена, из Москвы привезли разрешение, данное «в очень высоких инстанциях». Ахматова продолжала исправлять «Поэму без героя», отдала Чуковской тетрадь с новой редакцией и окончательно закрепила название: вся вещь теперь называлась «Поэма без героя», а первая часть — «Тринадцатый год». Каждая новая редакция показывала, что произведение не отпускало автора: Ахматова будет возвращаться к нему ещё много лет.

Осень принесла и важную личную весть. В октябре Ахматова узнала о смерти жены Владимира Гаршина. С самим Гаршиным она после долгого отсутствия известий снова начала переписываться. Пять месяцев Ахматова почти ничего о нём не знала и временами была уверена, что он погиб в блокадном Ленинграде. Когда наконец пришла его открытка, выяснилось, что Гаршин тяжело перенёс войну и болезнь. Их связь вновь оживала, и в письмах Ахматовой всё заметнее становилось ожидание будущей встречи.

Но в начале ноября она заболела снова — на этот раз действительно брюшным тифом. Температура поднималась почти до сорока, сердце было очень слабым. Надежда Мандельштам дежурила рядом ночами, помогала Раневская, Чуковская привела врача. Ахматова панически боялась больницы, раздражалась, кричала, говорила о смерти. В конце концов её всё же госпитализировали в клинику Ташкентского медицинского института, где для неё нашли отдельную палату и хороший уход. В бреду она просила положить ей на грудь образок, если умрёт.

В больнице Ахматова продолжала думать не только о болезни, но и о книге, Ленинграде, Гаршине. Передавала письма, интересовалась издательскими делами. Болезнь постепенно отступила, однако сердце осталось очень слабым. После больницы её перевели в стационар санаторного типа. В эти недели произошло и неожиданное охлаждение в отношениях с Лидией Чуковской. Причины конфликта в воспоминаниях передаются по-разному. Чуковская связывала его с раздражением Ахматовой против врача Поливанова, которого именно она когда-то привела; Раневская позднее объясняла ссору личной неприязнью между женщинами. Достоверно лишь то, что в середине декабря 1942 года их почти ежедневное многолетнее общение оборвалось. Они снова сблизятся позднее, но ташкентский период их теснейшей дружбы закончился.

К концу декабря здоровье Ахматовой несколько улучшилось. Надежда Мандельштам писала, что она оправилась от тифа, хотя сердце остаётся больным, и одновременно восхищалась её новыми стихами, называя их необычайно зрелыми. Пришла и первая за всю войну весть от Льва. После долгих месяцев неизвестности мать наконец знала, что сын жив.

28 декабря умерла Анна Ивановна Гумилёва — мать Николая Гумилёва и бабушка Льва, та самая женщина, у которой Лев провёл большую часть детства в Бежецке. Ещё одна связь с прежней жизнью оборвалась.

Так два военных года полностью изменили жизнь Ахматовой. В начале 1941-го она ещё жила в Фонтанном доме и спорила со слушателями о непонятной новой поэме. Летом встретилась с Цветаевой. Через несколько недель началась война. Осенью она уже сидела под бомбами в ленинградском подвале, выступала по радио перед осаждённым городом и улетала из Ленинграда, не зная, увидит ли его снова. Затем были Москва, Чистополь, бесконечный эвакуационный поезд и Ташкент.

В Ташкенте она оказалась одновременно беспомощной и удивительно деятельной. Ей требовалась помощь, чтобы добыть дрова, еду, комнату, прописку, дойти до врача, но сама она непрерывно помогала другим — Муру, Надежде Мандельштам, Пуниным, знакомым ленинградцам. Она тяжело болела, переживала сердечные приступы и брюшной тиф, но продолжала писать. Работала над «Поэмой без героя», создала «Мужество», стихи о блокадном Ленинграде, переделывала старые и писала новые тексты.

И главное — война окончательно изменила её положение как поэта. Долгие годы официальной критике была удобна Ахматова ранних любовных стихов, автор «Чёток», якобы принадлежавшая исчезнувшему дореволюционному миру. Теперь оказалось, что её голос способен говорить о настоящем. Осаждённый Ленинград услышал её по радио. «Правда» напечатала «Мужество». Её стихи читали перед ранеными, солдатами и эвакуированными.

Но сама Ахматова не отделяла этот новый публичный голос от прежней памяти. Война для неё существовала рядом с 1913 годом, Гумилёвым, Мандельштамом, Цветаевой, Фонтанным домом и «Бродячей собакой». Поэтому «Поэма без героя», начатая перед войной как возвращение призраков прошлого, в Ташкенте становилась уже произведением о том, как прошлое входит в настоящее и как одна катастрофа отражается в другой.

Впереди оставались ещё годы эвакуации. Но к концу 1942-го Ахматова уже знала главное: Ленинград выстоял первую страшную зиму, Гаршин жив, Лев жив, а её собственный голос, который столько лет старались заставить замолчать, снова звучал.