Анна Ахматова. 1934–1937

Глава двадцать третья. Время арестов

1934 год начинался для Анны Ахматовой внешне почти спокойно. Она продолжала заниматься Пушкиным, переводами, понемногу разбирала и продавала архивные материалы литературному музею, ездила между Ленинградом и Москвой. За границей о ней по-прежнему помнили. В январе в парижских «Последних новостях» Георгий Адамович писал, что Ахматова уже больше десяти лет почти ничего не печатает, но её, в отличие от многих других поэтов, не забыли. В Советском Союзе положение было обратным: имя существовало, читатели помнили стихи, но сама возможность нормальной литературной жизни становилась всё призрачнее.

В феврале Ахматова снова приехала в Москву и остановилась у Мандельштамов в Нащокинском переулке. Для неё там отвели совсем маленькое помещение — бывшую кухоньку без плиты, которую домашние шутливо называли «капищем». В тесной квартире складывалась особая жизнь: у Осипа Мандельштама и Ахматовой были собственные разговоры, понятные далеко не всем окружающим. Они читали вслух по-итальянски Данте, почти разыгрывая «Божественную комедию» по ролям. Со стороны Ахматова могла выглядеть усталой, постаревшей, даже болезненной, но когда речь заходила о поэзии, её возраст и физическое состояние словно исчезали.

Именно тогда отношения с Мандельштамом вновь приобрели ту степень близости, которая существовала между ними ещё в молодости. Их связывала не бытовая дружба и не постоянное согласие. Они могли спорить, резко отзываться о стихах друг друга, годами видеться реже, чем хотелось бы, но каждый признавал в другом человека своего поэтического поколения, с которым можно говорить на самом глубоком языке. Однажды во время прогулки по Москве Мандельштам неожиданно сказал Ахматовой: «Я к смерти готов». Она запомнила эту фразу. Через несколько месяцев слова перестанут казаться литературным преувеличением.

В середине мая Мандельштам настойчиво звал Ахматову в Москву. Незадолго до этого в Ленинграде произошёл его конфликт с Алексеем Толстым, которому он дал пощёчину. Мандельштам вернулся в Москву, каждый день звонил Ахматовой и требовал, чтобы она приехала. Она медлила, но в конце концов отправилась. Лев, находившийся тогда в Москве, должен был встретить мать на вокзале, однако умудрился её пропустить, чем очень огорчил Ахматову.

В ту самую ночь, когда она оказалась в квартире Мандельштамов, пришли сотрудники ОГПУ.

Начался обыск.

Ахматова позднее вспоминала, как рукописи вытаскивали из сундучка и бросали на пол, ходили по листам, искали стихи. Следователь обнаружил текст «За гремучую доблесть грядущих веков…» и показал его Мандельштаму. Тот молча подтвердил авторство. Перед тем как его увели, он поцеловал Ахматову.

Впервые она непосредственно присутствовала при аресте близкого человека.

Гумилёва в 1921 году арестовали без неё. О произошедшем она узнавала постепенно, а о расстреле — уже после него. Теперь государственное насилие вошло в комнату буквально на её глазах: ночной обыск, люди в форме, перебирающие стихи, арестованный друг.

На следующий день всё продолжилось. Ахматова вместе с Надеждой Мандельштам пыталась хоть что-нибудь сделать. Они обращались к знакомым, искали влиятельных людей. Пастернак пошёл хлопотать к Бухарину, Ахматова — к Енукидзе в Кремль. Она появлялась у Усиевич, у Пильняка, пыталась использовать любые связи, которые могли помочь арестованному. 18 мая на допросе Мандельштам признал, что читал своё антисталинское стихотворение нескольким близким людям, среди которых назвал Ахматову и Льва Гумилёва.

Таким образом, Ахматова сама оказывалась непосредственно связана с делом, хотя тогда её не арестовали.

Эта близость опасности меняла всё. Ещё несколько лет назад она могла рассуждать о невозможности настоящей литературы в существующих условиях. Теперь дело было не только в цензуре и запретах. Стихотворение могло стать уликой. Чтение стихов другу — частью следственного дела.

Мандельштама отправили в ссылку. Когда решался вопрос об отъезде, Ахматова вместе с друзьями собирала деньги. Она не дождалась отправления поезда Мандельштамов: её собственный поезд в Ленинград уходил раньше. Но ещё долго после этого пыталась помогать Осипу и Надежде Яковлевне.

Примечательно, что именно в мае 1934 года Ахматовой, как и другим литераторам, прислали анкету для вступления в создававшийся новый Союз советских писателей. Она её не заполнила. Позднее сама Ахматова объясняла это впечатлением от ареста Мандельштама: после случившегося «рука не поднялась». На Первом съезде советских писателей в августе она не участвовала. В документах отмечали, что едва ли не единственной из известных литераторов Ахматова не подала заявления в новый Союз.

Она всё больше оказывалась вне официальной литературной системы, но это не означало прекращения работы. Летом Ахматова регулярно ходила в рукописный отдел Публичной библиотеки, занималась пушкинскими материалами, обращалась за помощью к Томашевскому, Модзалевскому, Якубовичу и другим специалистам. В Пушкинском доме ей помогали разбирать трудные места рукописей. Исследование становилось для неё настоящей профессией. Когда собственные стихи почти невозможно было печатать, Пушкин давал возможность оставаться внутри большой литературы.

Но настроение становилось всё тяжелее. Она писала Харджиеву, что ей «скучно стало жить», что почти не видит людей и плохо работает. В июле появляется стихотворение «Я пью за разорённый дом…». Сам образ разорённого дома всё точнее совпадал и с личной жизнью Ахматовой, и с судьбой её поколения.

В сентябре Лев поступил на исторический факультет Ленинградского университета. Для Ахматовой это было очень важно. Она давно хотела дать сыну хорошее образование, ещё в двадцатые годы мечтала, что он поступит в университет. Теперь желание осуществлялось. Но радость была тревожной: происхождение Льва, имя расстрелянного отца, общая обстановка в стране делали его положение крайне неустойчивым.

1 декабря был убит Сергей Киров. В Ленинграде началась новая волна репрессий. То, что прежде воспринималось как отдельные страшные случаи — арест Мандельштама, высылки знакомых, политические преследования, — быстро превращалось в систему.

1935 год начинался уже в этой новой атмосфере.

Отношения с Пуниным переживали тяжёлый кризис. В январе Николай Николаевич находился в Киеве и писал Ахматовой одно письмо за другим. В одном признавался в любви, в другом уже говорил, что понимает: «всё кончено». Их связь, продолжавшаяся больше десяти лет, становилась всё более мучительной. Они по-прежнему жили в одном доме, зависели друг от друга, разделяли быт и круг знакомых, но прежней любви постепенно уже не существовало.

Весной из Ленинграда начали массово высылать людей, принадлежавших к дореволюционным слоям общества. Ахматова ездила в Москву хлопотать за знакомую, которую выслали из города. Это становилось её постоянной ролью: просить не за себя, а за других — искать связи, ходить по учреждениям, писать письма.

Одновременно снова возникла надежда на возвращение её стихов в печать. В апреле издательство «Советский писатель» заключило с Ахматовой договор на книгу «Избранные стихотворения». Она относилась к будущей книге с горькой иронией и называла её «плохо избранными стихотворениями». Редакторы пытались составить сборник так, чтобы он прошёл цензуру. Требования казались почти комическими: меньше мистицизма, пессимизма и политики. Ахматова сформулировала результат одной фразой: если всё это убрать, «остался один блуд».

На самом деле за шуткой стояла серьёзная проблема. Из творчества Ахматовой пытались удалить почти всё, что составляло его внутреннюю структуру: религиозное чувство, трагическое отношение к истории, переживание смерти, войны и России. Оставалась только любовная лирика, причём и она вырывалась из общего контекста. Ахматова прекрасно понимала абсурдность подобного «избранного».

Летом она снова тяжело заболела. Почти месяц чувствовала себя настолько плохо, что собиралась ложиться в больницу на обследование. Но работала. Продолжала пушкинские статьи, переводила, обсуждала с друзьями новые литературоведческие замыслы. Пастернак, возвращавшийся из Европы, задержался в Ленинграде, и они вместе гуляли по городу.

А осенью произошло событие, после которого жизнь Ахматовой окончательно перестала быть прежней.

Лев вернулся из археологической экспедиции. Проезжая через Москву, он будто заранее чувствовал опасность и сказал знакомой: когда вернётся в Ленинград, его арестуют.

22 октября 1935 года были арестованы сразу двое — Лев Гумилёв и Николай Пунин. Их обвиняли вместе с группой студентов в создании «контрреволюционной террористической организации».

Для Ахматовой это был уже не арест друга.

Арестовали сына.

И человека, с которым она больше десяти лет делила жизнь.

Она немедленно поехала в Москву. Эмма Герштейн вспоминала, как вечером вернулась домой и увидела Ахматову в передней, сидящую на маленьком диване с неизменным потрёпанным чемоданом. Она ждала несколько часов. На вопрос, что случилось, ответила только:

«Их арестовали».

— Кого?

— Лёву и Николашу.

Герштейн запомнила, что лицо Ахматовой изменилось буквально за эти дни: глаза запали, у переносицы появились глубокие треугольные тени, которые впоследствии уже не исчезнут. В Москве Ахматова временами находилась почти в состоянии бреда, ходила от одного знакомого к другому, пыталась найти человека, который поможет передать обращение к Сталину.

Помогла Лидия Сейфуллина. Через её связи удалось выяснить, каким образом письмо может попасть в Кремль. Ахматова написала Сталину.

Это письмо — один из важнейших документов её биографии.

Она сообщала, что арестованы Пунин и Лев, давала «честное слово», что они не шпионы, не фашисты и не участники контрреволюционных обществ. Напоминала, что сама с революции живёт в СССР и никогда не хотела уезжать из страны, хотя её стихи не печатаются и критика причиняет много горечи. Она писала, что продолжает работать несмотря на тяжёлые моральные и материальные условия, и заканчивала просьбой вернуть ей двух единственно близких людей.

Пастернак независимо написал Сталину своё письмо, ручаясь за Ахматову и прося помочь ей.

На ахматовском письме появилась резолюция: освободить Пунина и Гумилёва.

3 ноября обоих выпустили из-под стражи, дело в их отношении было прекращено.

Но рядом в документах находится и другая поразительная деталь: начальник ленинградского УНКВД просил санкционировать арест самой Ахматовой. Эта просьба в тот момент не была реализована. Получалось, что в те самые дни, когда она пыталась спасти сына и Пунина, государственный аппарат рассматривал возможность арестовать и её.

После известия об освобождении близких Ахматова почти физически рухнула. В воспоминаниях Пастернаков сохранилась странная реакция: ей сказали, что Пунин уже дома, она ответила «хорошо», отвернулась и заснула. После нескольких суток ужаса организм просто выключился.

Именно осенью 1935 года появляется стихотворение «Уводили тебя на рассвете…», которое позднее войдёт в «Реквием».

Пока ещё никакого завершённого цикла «Реквием» не существовало. Но начинался тот поэтический язык, который уже невозможно было объяснить любовной драмой или литературной традицией. Государственный террор становился личным опытом Ахматовой.

В декабре Льва отчислили с исторического факультета Ленинградского университета. Формально — «по личному заявлению». После ареста его университетская жизнь оказалась разрушена. В следующие месяцы Ахматова будет постоянно хлопотать о восстановлении сына.

1936 год начался ещё одним ударом: в январе Ахматову лишили персональной пенсии за литературную деятельность. Снова возникала почти абсурдная ситуация: печататься почти не позволяли, а затем отсутствие активной литературной деятельности становилось причиной лишения денежного обеспечения.

В конце января она поехала в Москву, прежде всего по делам Льва и Мандельштама. Оттуда отправилась в Воронеж, куда Мандельштам был сослан.

5 февраля Ахматова приехала к Осипу и Надежде Яковлевне.

Мандельштамы ждали её почти как событие. Сергей Рудаков, находившийся тогда рядом, оставил подробные записи: Ахматова приехала в старом пальто, очень худая и измождённая. Но как только оживлялась, лицо становилось прекрасным и будто теряло возраст. Дни в Воронеже были заполнены разговорами о поэзии, Данте, рукописях, Гумилёве. Ахматова вместе с Рудаковым обсуждала текстологическую работу, а Мандельштам читал новые стихи.

Именно Мандельштам тогда попытался сформулировать природу её долгого поэтического молчания. По словам Рудакова, он назвал Ахматову «плотоядной чайкой»: её голос появляется там, где происходит история, тогда как ровная полоса жизни будто не рождает стихов. Формула была резкой, но в ней действительно обнаруживалась важная закономерность ахматовской судьбы. Революция, война, смерть, аресты возвращали поэтический голос именно тогда, когда обычная литературная жизнь становилась невозможной.

В Воронеже Ахматова не только вспоминала прошлое. Она снова писала. В феврале появилось «Не прислал ли лебедя за мною…», была завершена «Сказка о чёрном кольце», а 4 марта датирован «Воронеж». 15 апреля, в день пятидесятилетия Николая Гумилёва, она написала «Заклинание». Прошло пятнадцать лет после его расстрела, но связь с первым мужем продолжала существовать в её поэзии и памяти.

Весной Ахматова выступила в Пушкинском доме с новым исследовательским докладом — об «Адольфе» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина. Работа была опубликована во «Временнике Пушкинской комиссии». Теперь уже нельзя было говорить, что её занятия Пушкиным являются случайным прибежищем непечатаемого поэта. Она действительно стала профессиональным исследователем, чьи наблюдения принимались пушкинистами всерьёз.

При этом официальная критика продолжала объявлять её творчество мёртвым. В одной из книг 1936 года прямо утверждалось, что Ахматова «перестала быть поэтом, перестала печататься, перестала писать». Почти одновременно сама Ахматова писала новые стихи и публиковала серьёзные литературоведческие исследования. Контраст между официальным образом и реальным человеком становился почти гротескным.

Летом здоровье снова заставило её искать покоя. В конце июня Ахматова приехала в Старки — бывшее имение под Коломной, где жила семья Шервинских. Её приняли чрезвычайно бережно. Врач Владимир Шервинский предположил, что тяжёлые сердечные приступы связаны с заболеванием щитовидной железы, и лечение действительно помогло. Ахматову старались оградить от тревог, дать возможность спать, читать, гулять и работать.

Старки стали редким островком относительного покоя. Ахматова гуляла по берегу реки, ездила в Коломну, слушала перевод «Фауста», разговаривала с Горнунгом о Кузмине, Лозинском, Лукницком и прежде всего о Мандельштаме. Однако даже в спокойной деревенской обстановке современники видели в ней «сплошной комок нервов»: неровная походка, срывающийся голос, постоянная внутренняя напряжённость.

Там же она читала новые стихи, в том числе «Уводили тебя на рассвете…» и «Последний тост». Гумилёвские материалы Ахматова сообщила, что передала «в очень надёжные руки» — Сергею Рудакову. Архив становился не просто научным материалом, а вещью, которую необходимо было физически спасать.

Отношения с Пуниным тем временем окончательно расшатывались. Из Старков он просил её скорее вернуться. Сам Пунин позднее признавал, что их любовь «осела, замутилась, но не ушла». Однако в июле он обнаружил, что Ахматова забрала все свои письма и телеграммы к нему, а Лев вынес из его шкафа тетрадь с её стихами. Пунин воспринял это как завершение пятнадцатилетней борьбы и записал почти с отчаянием: «Ан. победила». Несмотря на это, после возвращения Ахматовой они ещё жили вместе в Разливе, и в августе она подарила ему фотографию с надписью «в наш разорённый дом».

Летом Ахматова занималась и судьбой Льва. Вернувшись из Старков, задержалась в Москве на десять-четырнадцать дней и ходила по учреждениям, пытаясь добиться его восстановления в университете. В сентябре Лев уже вернулся из экспедиции.

К осени Ахматова снова активно работала. Она давала интервью о своих пушкинских исследованиях, переводила французские стихи Пушкина для академического издания, готовила комментарии к «Золотому петушку», занималась переводами армянского поэта Даниэла Варужана и сообщала, что подготовила к печати собственное «Избранное». В интервью среди современных поэтов особенно выделяла Пастернака.

Но атмосфера становилась всё тяжелее. В сентябре новым наркомом внутренних дел был назначен Николай Ежов. Начинался период, который позднее получит название «ежовщины». В ноябре арестовали пушкиниста Юлиана Оксмана — человека того самого профессионального круга, внутри которого Ахматова наконец обрела возможность нормальной исследовательской работы.

К концу года она снова тяжело болела. В письме Эмме Герштейн признавалась, что сердце уже четыре месяца мешает жить и работать, а отмена пенсии серьёзно осложнила существование.

Так завершался 1936 год — странный, противоречивый. В нём были Воронеж и Мандельштам, новые стихи, Пушкин, спокойные Старки, попытки спасти университетскую судьбу Льва и окончательное разрушение отношений с Пуниным. Поэзия, которую официально объявляли умершей, как раз в эти месяцы снова оживала.

1937 год открылся новым устройством семейной жизни. Лев восстановился в университете и учился уже на третьем курсе, однако в Фонтанном доме больше не жил. Его приютил приятель по имени Аксель, а к матери он приходил обедать. Расстояние между матерью и сыном в быту увеличивалось, но связь оставалась очень сильной.

В начале года произошла неожиданная встреча с ещё одной частью гумилёвского прошлого. К Ахматовой пришла Ольга Высотская, бывшая актриса театра Мейерхольда, и рассказала, что у неё был роман с Николаем Гумилёвым и в 1913 году родился сын Орест. Ахматова, по воспоминаниям, сразу признала сходство юноши с Гумилёвым и особенно отметила руки: «У него руки как у Коли». Лев появлению единокровного брата обрадовался.

10 февраля 1937 года страна отмечала столетие со дня смерти Пушкина. Для Ахматовой, посвятившей его творчеству годы исследований, этот день мог бы стать одним из главных профессиональных событий. Но приглашения на официальное торжественное заседание ей не прислали. Вечером знакомая нашла Ахматову одну в Фонтанном доме, очень грустную.

В этой сцене было почти символическое противоречие её положения. Ахматова исследовала Пушкина, публиковала работы, помогала готовить академические комментарии, но в официальный юбилей оставалась за дверью.

На следующий день её положили в больницу. Врачи диагностировали базедову болезнь — тяжёлое заболевание щитовидной железы — и хронический туберкулёз лёгких. Обсуждалась возможность операции, но лечение в итоге позволило обойтись без неё. В больнице Ахматову навещали Пунин, Лев и друзья. Она читала Пруста и писала Пунину, что читает его «с ужасом и наслаждением», сравнивая отношение современников к Прусту с тем, как предыдущие поколения любили Байрона.

Именно во время этой болезни в её жизни появился Владимир Георгиевич Гаршин, врач-патологоанатом и давний почитатель её стихов. Знакомство произошло через медицинский круг. Пока это было лишь начало новой человеческой связи, но уже через несколько месяцев Гаршин окажется связан с серьёзной переменой в личной жизни Ахматовой.

В марте она вышла из больницы. Диагноз оставался серьёзным, здоровье требовало постоянного внимания. И именно в эти же недели страна входила в Большой террор. Февральско-мартовский пленум ЦК завершился призывом к борьбе с «двурушниками», были арестованы Бухарин и Рыков, всё вокруг приобретало новый масштаб страха.

Весной в Москву вернулись Мандельштамы после воронежской ссылки. Ахматова специально приурочила собственный приезд к их возвращению и оказалась одним из первых людей, пришедших к ним. Осип был уже болен, много лежал, но сразу начал читать новые стихи. С юности между ним и Ахматовой существовал обычай показывать друг другу всё значительное, что написано. Он читал вторую и третью «Воронежские тетради», она впервые прочла ему своё стихотворение «Воронеж».

Это была одна из последних больших встреч двух поэтов.

Ахматова видела, в каком положении находятся Мандельштамы. Террор вокруг них уже был почти физическим. В собственной квартире одна из комнат оказалась занята человеком, которого Надежда Яковлевна считала доносчиком, и вскоре супруги фактически не могли там жить.

В те же московские дни произошёл разговор Ахматовой с Гаршиным, который, по позднему свидетельству Надежды Мандельштам, подтолкнул окончательный разрыв с Пуниным. Источник не даёт оснований подробно реконструировать содержание разговора, но ясно одно: к лету 1937 года многолетняя любовная история Ахматовой и Николая Пунина подходила к концу.

Этот разрыв не означал, что Пунин исчез из её жизни. Они оставались связаны Фонтанным домом, общими людьми, Лёвиной судьбой и многими годами совместной жизни. В мае Пунин ещё писал Ахматовой в Москву о сыне, её пенсии, деньгах и даже просил знакомых помочь купить ей платье и туфли. Но любовная связь исчерпывалась.

В июне Ахматова снова читала свои стихи знакомым. Эмма Герштейн вспоминала, как Ахматова сама предложила записать несколько текстов и собственноручно переписала «Музу», «Если плещется лунная жуть…», «От тебя я сердце скрыла…» и «Заклинание». Рукописная передача стихов становилась всё важнее. Когда книга не могла нормально выйти, стих жил в памяти, в частной тетради, в подаренном листке.

К осени Ахматова получила пенсионную книжку персонального пенсионера республиканского значения. Материально это несколько облегчало положение, хотя никакой устойчивости не давало. В сентябре Пунин записал, что у Ахматовой снова был Гаршин.

28 октября арестовали Бориса Пильняка.

Это был ещё один человек её близкого литературного круга — тот самый Пильняк, который помогал ей в 1935 году передавать письмо Сталину, возил её по Москве, заботился о ней, много лет дружил и, по воспоминаниям современников, был ею увлечён.

К концу 1937 года вокруг Ахматовой оставалось всё меньше людей, судьба которых не была бы искалечена арестом, ссылкой, смертью или эмиграцией.

Мандельштам только что вернулся из ссылки и жил под постоянной угрозой нового ареста.

Пильняк был арестован.

Оксман — арестован.

Лев уже прошёл через первый арест.

Пунин тоже прошёл через тюрьму.

Гумилёв был расстрелян давно.

Замятин жил за границей.

Шилейко умер.

Маяковского и Блока давно не было.

И сама Ахматова знала, что однажды органы уже рассматривали вопрос о её аресте.

Так четыре года — с 1934-го по 1937-й — окончательно изменили устройство её мира.

В начале этого периода Ахматова ещё могла воспринимать арест Мандельштама как страшное исключение, в которое необходимо вмешаться, найти Бухарина, Енукидзе, Пильняка, написать, попросить, доказать ошибку.

К концу 1937 года исключением становилось уже обратное — жизнь человека, которого ещё не коснулся террор.

И вместе с этим менялась её поэзия.

Она не вернулась к прежнему любовному дневнику «Чёток».

Не могла вернуться.

После ночного обыска у Мандельштамов, после слов «их арестовали», после московских хождений с письмом Сталину, после первого заключения сына прежний язык был уже невозможен.

Из этого опыта постепенно возникал «Реквием».

Не как заранее задуманный цикл.

Не как литературный проект.

А как стихи, которые появлялись рядом с событиями и позднее складывались в единое целое.

«Уводили тебя на рассвете…» было одним из таких текстов.

Впереди был 1938 год.

И следующий арест Льва окажется уже совсем другим.

Девять дней тюрьмы сменятся годами.

А Ахматовой предстоит стать одной из женщин, стоящих в ленинградских тюремных очередях.