Анна Ахматова. 1931–1933

Глава двадцать первая. Пушкин и распадающийся дом

1931 год начался для Ахматовой в атмосфере, где литературная жизнь всё меньше напоминала ту, в которую она когда-то вошла молодой поэтессой. Один за другим уходили люди старого Петербурга. В январе умер Павел Елисеевич Щеголев — историк, пушкинист, многолетний знакомый Ахматовой. Одновременно рядом появлялись новые люди, которые будут иметь большое значение для её дальнейшей жизни и работы. Среди них был Николай Харджиев — молодой исследователь литературы и искусства, которому Ахматова в январе подарила фотографию с простой надписью: «Милому Николаю Ивановичу Харджиеву от Ахматовой».

Её собственные стихи по-прежнему практически не могли выйти отдельной книгой. В издательских кругах время от времени возникала мысль вернуть Ахматову в печать. В марте директор Государственного издательства художественной литературы предложил включить её сочинения в план и даже снова возникла идея снабдить книгу предисловием Демьяна Бедного. На этот раз от предисловия отказался сам Демьян Бедный. Подобные попытки показывали, насколько странным было положение Ахматовой: никто всерьёз не сомневался, что перед ними крупный поэт, но сама возможность напечатать её требовала каких-то специальных политических оговорок и посредников.

Зато именно в 1931 году работа над Пушкиным перестала быть для неё лишь увлечением и превратилась в настоящее исследование. 20 марта Ахматова датировала начало работы над статьёй «Последняя сказка Пушкина». Её заинтересовала «Сказка о золотом петушке», прежде всего вопрос об источниках пушкинского сюжета. Она пыталась работать с рукописями и просила прислать в Ленинград пушкинский автограф из Библиотеки имени Ленина. Ей отказали три раза, а затем объяснили очевидное: подлинные рукописи Пушкина на руки не выдаются. Однако Ахматова не отступила. Она искала транскрипции, сопоставляла тексты, обращалась к специалистам, пыталась восстановить сам путь, которым чужой сюжет превратился в пушкинскую сказку.

Эта работа имела для неё особое значение. Поэт, которого почти перестали печатать, обнаруживал возможность существовать в литературе в другой роли. Но было бы неправильно говорить, будто Ахматова занялась Пушкиным только потому, что ей не позволяли печатать стихи. Интерес к Пушкину был давним и глубоким. Ещё в двадцатые годы современники поражались тому, насколько подробно она знает его произведения, письма и биографию. Теперь многолетнее чтение превращалось в исследовательский метод. Она искала скрытые связи между произведениями, замечала повторяющиеся мотивы и источники, которые могли пройти мимо профессиональных пушкинистов.

Весной появилось и короткое стихотворение «От других мне хвала — что зола…». Это опять напоминает, что так называемое молчание Ахматовой никогда не было полным. Она могла месяцами не писать, а главное — не иметь возможности печатать написанное, но поэтическая речь не исчезла. Просто теперь каждое новое стихотворение возникало в мире, где почти не существовало обычного пути от рукописи к книге.

Одновременно осложнялась её жизнь с Пуниным. Весной или летом у Николая Николаевича начался роман с Анной Изергиной, которую Ахматова называла Тотей. Об этих событиях сама Ахматова много лет спустя рассказывала Лидии Чуковской. Сначала, по её словам, она ничего не знала, потом узнала, но старалась не обращать внимания. В какой-то момент всё же ушла из Фонтанного дома к Срезневским. Пунин умолял вернуться, угрожал, плакал. Тогда Ахматова перебралась в Царское Село, где жила у тяжело больной Валентины Андреевны Щеголевой и ухаживала за ней. Пунин приезжал туда, уверял, что отношения с Изергиной закончены. Ахматова вернулась, но спустя некоторое время случайно увидела Пунина и Тотю вместе на Невском. По её позднему рассказу, они заметили её и поспешно скрылись в пивной.

История с Пуниным была болезненна ещё и потому, что повторяла знакомый мотив её прежней жизни, но теперь роли как будто поменялись. Когда-то брак с Гумилёвым существовал при почти открытой свободе обоих супругов. Но отношения с Пуниным строились иначе. Они никогда официально не были женаты, тем не менее Ахматова называла его мужем и воспринимала связь как настоящую семейную жизнь. Поэтому появление другой женщины становилось не литературным эпизодом, а разрушением того немногого бытового постоянства, которое ей удалось создать.

В это же время взрослел Лев. 11 июня он уехал в Прибайкальскую геологическую экспедицию. Незадолго до отправления поезда Ахматова пришла проводить сына и принесла ему пакет с продуктами. В этой простой сцене уже видны новые отношения между ними. Перед ней был не ребёнок, которого воспитывает бабушка в Бежецке, а молодой человек, начинающий самостоятельную жизнь, едущий в экспедицию и постепенно выбирающий собственный путь.

Летом Ахматову посетил японец Киёси Наруми. Их разговор сохранил один из самых горьких ахматовских комментариев о собственном положении. Гость спросил, когда наконец выйдет давно обещанное двухтомное собрание стихотворений. Ахматова ответила коротко: «Не напоминайте мне об этом! Никогда их не будет. Они меня не любят». Эти слова трудно понимать как каприз или обиду на конкретного издателя. К 1931 году за ними стояли годы неудачных попыток издать книгу, цензурные изъятия, бесконечные корректуры, обещания и отмены. Она уже почти перестала верить, что собственная поэзия сможет вернуться к советскому читателю обычным путём.

Наруми запомнил и ещё одну деталь: Ахматова и Пунин разговаривали друг с другом подчеркнуто вежливо, на «вы». Для человека, не знавшего истории их отношений, это выглядело странно. Но дистанция внутри этой связи действительно становилась всё заметнее. В июле Пунин писал Ахматовой, что между ними осталось то, чего он раньше не хотел признавать, — дружба и взаимная помощь, и просил не оставлять его. Любовь постепенно превращалась в более сложную форму зависимости, привязанности и общего быта.

Часть лета Ахматова снова провела в Детском Селе. Она жила среди людей, связанных с театром, музыкой и литературой, встречалась с Шапориными, Радловыми, Валентиной Ходасевич. Современники, впервые узнававшие её ближе, поражались тому, насколько живой и обаятельной она была вне официального образа «печальной Ахматовой». Лидия Шапорина вспоминала, что могла часами разговаривать с ней, любуясь тонким, нервным лицом и самой манерой общения.

Но даже в летней жизни работа над Пушкиным не прекращалась. Сергей Бонди передал через знакомых, что располагает важными материалами по «Золотому петушку». Ахматова сразу заинтересовалась и сказала, что сама собирается в Москву. Она уже понимала, что нашла настоящий исследовательский сюжет. Работа требовала не впечатлений и догадок, а доступа к текстам, рукописям, вариантам и библиографическим сведениям. Так постепенно складывалась статья, которая впоследствии станет одной из самых известных её пушкиноведческих работ.

При этом идеологическое давление никуда не исчезло. Осенью в «Звезде» появилась статья о «непролетарской поэзии Ленинграда», где Ахматову обвиняли в безнадёжно отрицательном отношении к действительности и в сочувствии усадебно-помещичьей культуре прошлого. Её по-прежнему обсуждали не столько как автора конкретных художественных произведений, сколько как социальный тип, который следовало определить и поместить в правильную идеологическую категорию.

Личная жизнь тем временем снова становилась невыносимой. В ноябре Ахматова ушла к Людмиле Замятиной и оставила Пунину короткую записку: «Если у тебя не злое сердце — позвони мне. Тебе бы только всё губить. А ты знаешь, как трудно исправлять. Мне темно и страшно». Это, пожалуй, одна из самых прямых её записок того времени. В ней нет ни литературной стилизации, ни привычной иронии. Только страх и ощущение разрушения.

15 ноября Ахматова снова оказалась на вокзале, провожая людей в эмиграцию. На этот раз уезжали Евгений и Людмила Замятины. Она была среди немногих близких друзей, пришедших на Варшавский вокзал. Ещё один человек её круга покидал страну. Разница заключалась в том, что теперь отъезд уже не воспринимался как один из возможных жизненных выборов. За границу уезжал писатель, который после многолетней травли фактически не мог нормально работать в СССР. Ахматова оставалась.

1932 год начался продолжением работы над «Золотым петушком». В январе Ахматова благодарила Сергея Бонди за подробную транскрипцию пушкинской рукописи. Она писала, что копия настолько точна, что, читая её, словно видишь сам автограф Пушкина. Её интересовал и взгляд Бонди на сказку: она спрашивала, почему он считает «Золотого петушка» непонятным произведением. Перед нами уже не просто поэт, увлечённый Пушкиным, а исследователь, который вступает в профессиональный разговор с пушкинистами и формулирует собственную концепцию.

В феврале умерла Валентина Андреевна Щеголева. Для Ахматовой это была ещё одна потеря человека, с которым её связывала долгая жизнь. Именно у Щеголевой она жила в Царском Селе во время одного из самых тяжёлых кризисов в отношениях с Пуниным и ухаживала за ней во время болезни. Круг старых друзей продолжал сокращаться.

Лев тем временем всё больше входил во взрослую самостоятельную жизнь. 1 апреля его зачислили коллектором в геологическую экспедицию. В одном из писем Ахматова тревожилась, что от сына долго нет вестей и он никому не отвечает. Эта тревога матери станет в последующие годы постоянной, но пока речь шла ещё не об арестах, а о расстояниях, экспедициях и обычной невозможности быстро получить письмо.

В том же письме Харджиеву Ахматова описывала собственную жизнь короткой формулой: «У нас всё по-старому — только ещё хуже». Пунин был измучен музейными делами, раздражён и, по её словам, несправедлив. Зато неожиданно Ахматова получила государственное снабжение, что существенно облегчило её положение дома. Эта деталь напоминает, насколько зависела её повседневная жизнь от самых элементарных вещей: пайка, денежного обеспечения, пенсии. Человек, чьи книги уже давно входили в историю русской литературы, постоянно должен был решать вопрос о том, на что жить в следующем месяце.

Весной произошло крупное изменение всей литературной системы страны. 23 апреля вышло постановление ЦК о перестройке литературно-художественных организаций. Прежние объединения должны были быть ликвидированы, а писатели — объединены в единый Союз советских писателей. Для Ахматовой это означало окончательный уход той многообразной литературной среды, в которой существовали самостоятельные кружки, группы и направления. Эпоха «Цеха поэтов», символистов, футуристов и многочисленных независимых объединений теперь принадлежала истории.

Однако в отношении самой Ахматовой происходило и некоторое смягчение материального положения. Летом группа известных писателей и общественных деятелей ходатайствовала об увеличении её персональной пенсии до 225 рублей. Среди подписавшихся или поддержавших ходатайство были Вересаев, Пильняк, Леонов, Чулков, Пастернак и другие. В июне президиум Оргкомитета будущего Союза писателей поддержал просьбу. В сентябре было направлено ещё одно официальное письмо с требованием увеличить пенсию с семидесяти пяти до двухсот двадцати пяти рублей.

Летом Ахматова вместе с Пуниным приехала в Москву. Там она снова виделась с Мандельштамом. Один из сохранившихся эпизодов особенно хорошо показывает характер их отношений. Горнунг пришёл к Мандельштаму за надписью на книге и застал Осипа Эмильевича вдвоём с Ахматовой. Мандельштам написал для гостя одно из своих новых стихотворений, затем протянул лист Ахматовой и предложил написать что-нибудь на обороте. Она спросила, что именно он хочет, и записала одно из любимых Горнунгом своих стихотворений — «Не бывать тебе в живых…». Литература в их кругу ещё существовала в рукописном, почти домашнем пространстве: стих передавался из рук в руки и становился личным подарком.

Интересна и маленькая бытовая зарисовка августа. Пунин писал, что за хлебом и молоком ходит он, а Ахматова готовит обед и моет посуду — «с большой охотой и вниманием, даже не очень медленно». Для людей, знавших её равнодушие к домашнему хозяйству, это звучало почти как новость. Их совместная жизнь, несмотря на все кризисы, продолжалась и временами вновь приобретала обычный семейный вид.

Осенью здоровье Ахматовой снова ухудшилось. Пастернак, приезжавший в Ленинград с творческими вечерами, сразу включился в хлопоты о её пенсии. Он связывался с Чулковым, Пильняком, чиновниками Оргкомитета, просил ускорить дело. В письме к Пунину и Ахматовой он благодарил Николая Николаевича за новости о её состоянии и настойчиво просил Ахматову выздоравливать. В этих письмах видна уже сложившаяся сеть людей, которые воспринимали заботу об Ахматовой почти как общее дело.

Но материальная помощь не означала возвращения в литературу. Её собственные стихи по-прежнему почти не печатались. В декабре, даря Харджиеву короткий автограф, Ахматова написала три страшные строки о том, что «мы все пойдём» по Таганцевке, по пути Есенина или «большим Маяковским путём». В них соединилась память о расстрелянном Гумилёве, самоубийствах Есенина и Маяковского и ощущение общей судьбы поколения.

Эти два года были временем перехода. Внешне Ахматова всё ещё жила среди знакомых лиц, ходила в гости, ездила в Москву, встречалась с Мандельштамом, Пастернаком, Харджиевым. Но за этой поверхностью происходило важное изменение. Она всё меньше существовала как публичный поэт и всё больше — как человек памяти и исследователь.

Пушкин занял в её жизни центральное место. Работа над «Золотым петушком» становилась первой большой попыткой войти в профессиональное пушкиноведение не как знаменитость, высказавшая красивую догадку, а как исследователь, работающий с источником, рукописью, вариантами и литературными параллелями.

Одновременно разрушалась личная устойчивость. Отношения с Пуниным переживали тяжёлый кризис. Умерла Валентина Щеголева. Замятины уехали. Лев становился всё более самостоятельным и всё чаще отсутствовал в экспедициях. Сам Фонтанный дом уже давно не был спокойным семейным пространством.

И всё же в 1932 году положение Ахматовой нельзя назвать только движением вниз. Она получала государственную помощь. За неё хлопотали Пастернак, Пильняк, Чулков и другие. Её пушкинские исследования приближались к завершению. Она всё увереннее входила в новую для себя область работы.

Очень скоро эта работа даст первый крупный результат.

В феврале 1933 года Ахматова прочтёт в Пушкинском доме доклад «Последняя сказка Пушкина», а затем статья будет напечатана в «Звезде». После многих лет почти полного исчезновения её имени из печати она вернётся туда уже не только как поэт Анна Ахматова, но и как исследователь Пушкина.

В присланной летописи следующий полный раздел — 1933 год; отдельного раздела 1934 года в этом файле нет. Поэтому сейчас подробно продолжаю 1933-й и не добавляю 1934-й из общих знаний.

Глава двадцать вторая. Возвращение через Пушкина

1933 год начался для Анны Ахматовой с события, к которому она шла несколько лет. 20 января была закончена статья «Последняя сказка Пушкина». Работа над «Золотым петушком», начатая ещё в 1931 году, наконец обрела завершённую форму. Для Ахматовой это было значительно больше, чем литературоведческий опыт знаменитого поэта. Она уже не просто высказывала наблюдения о Пушкине в разговорах с друзьями, а входила в профессиональную область, где существовали архивы, рукописи, текстологические споры, источники и строгая система доказательств.

Сама она переживала этот момент совсем не как победитель. Накануне доклада писала Николаю Харджиеву, что живёт «какими-то остатками бодрости» и старается прежде всего не думать. Её тревожило и долгое отсутствие вестей от Льва. В этой короткой фразе — «главное, не думать» — чувствуется состояние человека, которому интеллектуальная работа одновременно давала опору и помогала отвлекаться от собственной жизни.

15 февраля Ахматова прочитала доклад «Последняя сказка Пушкина» на заседании Пушкинской комиссии в Пушкинском доме. В обсуждении участвовали профессиональные пушкинисты — Томашевский, Якубович, Оксман и другие. Судя по письму Цезаря Вольпе, выступление произвело сильное впечатление: он иронически заметил, что пушкинисты после доклада Ахматовой говорили так, словно им пришлось признать собственную неудачу. Для женщины, которую ещё недавно официальная критика старалась представить пережитком дореволюционной литературы, это был важный поворот. В области пушкиноведения она уже могла разговаривать с ведущими специалистами на равных.

Но почти одновременно в её доме появилась другая примета нового времени. В Ленинград приехал Мандельштам. Ахматова пригласила к себе друзей «на Мандельштама», однако двоих приглашённых как раз в эти дни арестовали и вскоре отпустили. Она встретила Мандельштамов почти чёрным юмором: еда приготовлена, а гостей «посадили». Арест ещё мог восприниматься как неожиданность и абсурд, но уже становился настолько близким явлением, что входил в домашние разговоры. Через несколько дней на своём литературном вечере Мандельштам публично назвал себя другом друзей, соратником соратников и «современником Ахматовой».

В марте произошло то, что для Ахматовой после нескольких лет почти полного исчезновения из печати имело особое значение: «Последняя сказка Пушкина» была опубликована в журнале «Звезда». В газетах появились сообщения об её исследовании источников «Золотого петушка». Пушкиноведческая работа впервые давала ей возможность снова присутствовать в текущей печати под собственным именем — уже не как автору стихов, подвергаемых идеологической проверке, а как исследователю классической литературы.

Реакция профессионального сообщества была заметной. Владимир Бонч-Бруевич писал, что знает об исследовании Ахматовой, а один из пушкинистов после знакомства с её работой даже счёл своё собственное исследование «Золотого петушка» уже ненужным для публикации. Ахматову приглашали продолжать пушкиноведческие этюды. Она благодарила Сергея Бонди за помощь с рукописями и Харджиева — за поддержку и материалы. Так постепенно вокруг неё складывался новый профессиональный круг.

Эта победа, однако, никак не возвращала ей прежней поэтической свободы. Одновременно продолжали появляться идеологические статьи, где акмеизм и творчество Ахматовой объяснялись как выражение интересов дворянства и «буржуазно-помещичьего блока». Сама она словно существовала сразу в двух литературных реальностях. В одной её исследование Пушкина обсуждали специалисты и приглашали к дальнейшей работе. В другой её собственную поэзию по-прежнему рассматривали прежде всего как социально чуждое явление.

Весной и летом возникали слухи и о личной жизни. В письмах современников мелькало сообщение, будто Борис Пильняк делает Ахматовой предложение. Источник фиксирует именно слух, а не подтверждённый факт, и большего из него заключать нельзя. Сам Пильняк оставался близким знакомым, одним из тех московских литераторов, с которыми Ахматова поддерживала отношения и которые помогали ей в трудные годы.

Летом Ахматова собиралась в Москву, но поездка несколько раз откладывалась. В одном из писем Лев передавал Харджиеву почти бытовое объяснение: деньги, приготовленные матерью на билет, пришлось потратить на дрова. Эта подробность гораздо лучше многих общих рассуждений показывает её материальное положение. Поэт с европейской известностью и автор опубликованного исследования о Пушкине не мог приехать из Ленинграда в Москву, потому что деньги на поезд ушли на отопление.

Ахматова продолжала тревожиться за сына. Лев ездил в археологические и геологические экспедиции, перемещался по стране, письма приходили нерегулярно. Когда он должен был проезжать через Москву, мать заранее просила знакомых встретиться с ним. В августе она писала Харджиеву, что Лев обещал дать знать о себе с дороги, но молчит, и она начинает беспокоиться. Одновременно Бонч-Бруевич предлагал ей продать часть архива.

Проблема денег заставляла Ахматову постепенно расставаться с вещами, которые были не просто собственностью, а частью памяти. Осенью Московский литературный музей приобрёл у неё альбом с многочисленными записями и рисунками людей Серебряного века за две тысячи рублей. Для музея это было ценное новое поступление; для Ахматовой — одновременно материальная помощь и расставание с предметом собственной биографии.

3 сентября в Фонтанный дом впервые пришла Мария Петровых. Позднее она вспоминала эту встречу как почти необъяснимое движение судьбы: стихи Ахматовой знала тогда ещё не настолько хорошо, но всё равно почувствовала необходимость прийти к ней. Это знакомство станет одной из долговременных дружб Ахматовой. Постепенно вокруг неё появлялось новое поколение людей — Харджиев, Петровых и другие, для которых она была уже не героиней «Бродячей собаки», а живым связующим звеном с русской поэзией начала века.

В конце сентября Ахматова всё-таки приехала в Москву. Пунин тяжело переживал разлуку и писал ей вслед о горечи расставания. Материальные вопросы сопровождали их отношения постоянно: он советовал, если появятся деньги, не тратить их на его поездку в Москву, а купить Ахматовой осеннее пальто. За этим бытовым рассуждением следовала совсем другая интонация — ощущение мрака и отчаяния, в котором оба жили.

Москва осенью 1933 года стала для Ахматовой местом особенно насыщенной литературной жизни. Она впервые гостила в новой квартире Осипа и Надежды Мандельштам в Нащокинском переулке. Две комнаты на пятом этаже без лифта, без ванны и ещё без газовой плиты — далеко не литературный салон старого Петербурга, но именно такие квартиры теперь становились центрами настоящей частной культуры. Здесь читали стихи, обсуждали рукописи и встречали людей, которым доверяли.

Ахматова увиделась с Пастернаком. Между ними к тому времени, судя по его дарственной надписи, произошло какое-то примирение, подробности которого летопись не раскрывает. 10 октября он подарил ей книгу стихотворений, назвав «долгим звуком» и «вечным укором» и прибавив: «с любовью после примиренья». В тот же день Ахматова подарила ему свою фотографию. Эти взаимные жесты показывают глубокое уважение двух поэтов, несмотря на возможные разногласия.

Тогда же Ахматова побывала у Михаила и Елены Булгаковых. С Булгаковыми она познакомилась летом этого года. В московской квартире слушали чтение романа. Елена Сергеевна записала в дневнике коротко: Ахматова весь вечер молчала. Такое молчание тоже было частью её поведения. Там, где она чувствовала себя свободно, могла говорить часами, шутить и спорить; в другой компании почти не произносила ни слова и оставалась тем самым неподвижным «портретом», который замечали многие современники.

В 1933 году вышла и другая работа Ахматовой — перевод писем Рубенса. Издательство Academia заплатило ей гонорар и продлило срок издания. Переводы оставались одним из немногих доступных способов литературного заработка. Собственные стихи почти не приносили денег, тогда как перевод искусствоведческих и эпистолярных текстов позволял хотя бы частично поддерживать существование.

Современники всё чаще замечали её пушкиноведческую работу. Пастернак в ноябре писал, что Ахматова занимается исследованиями о Пушкине «с большой дельностью» и делает неожиданные и удачные находки. Это особенно важно: речь шла уже не о комплименте другу. Постепенно за Ахматовой закреплялась репутация серьёзного исследователя.

Москва дала и несколько ярких портретов самой Ахматовой. Одна из современниц увидела её лишь на минуту — высокую, стройную, почти «женщину-птицу», в длинном чёрном платье, с лёгкими руками и необыкновенно глубокими глазами. Она не смогла сказать почти ничего — просто смотрела. Ахматова тоже молчала. К этому времени её внешний образ уже давно существовал независимо от стихов: вытянутый профиль, чёрное платье, прямая осанка становились почти культурным знаком. Но за этим образом скрывался человек, которому зачастую не хватало денег на пальто или билет.

В конце года снова возник разговор о возможности издать её стихи. Чулков сообщал, что Евгения Усиевич готова написать предисловие и считает цензурно неприемлемыми всего несколько стихотворений. После прежних требований убрать десятки текстов это могло показаться почти надеждой. Но сама история этих переговоров показывает, насколько ненормальной стала ситуация: чтобы издать поэта Ахматову, нужно было найти политически приемлемого автора предисловия и заранее решить, какие её произведения можно пропустить через цензуру.

В самом конце 1933 года в Москву вместе с матерью приехал Лев. В маленькой квартире Мандельштамов для него не нашлось места, и Ардовы предложили юноше остановиться у них. С этого времени начинается долгая дружба Ахматовой с семьёй Виктора Ардова. В будущем московская квартира Ардовых станет для неё одним из главных домов — местом, куда она будет приезжать снова и снова, переживая там совсем разные периоды собственной жизни.

1933 год оказался для Ахматовой необычным. Впервые за долгое время можно было говорить не только о потерях и запретах, но и о настоящем профессиональном успехе. Статья о «Золотом петушке» была прочитана в Пушкинском доме, обсуждена специалистами и опубликована. Её наблюдения признали серьёзными. Пастернак говорил о её находках с уважением. Бонч-Бруевич приглашал продолжать исследования.

Но возвращалась Ахматова в литературу совсем не тем путём, которым когда-то вошла в неё.

В 1912 году она появилась перед читателем с тонкой книжкой «Вечер».

В 1914-м «Чётки» сделали её знаменитой.

Теперь, спустя двадцать лет, её имя возвращалось в журнал через исследование пушкинской сказки.

Поэзия существовала почти подпольно — в тетрадях, рукописях, подаренных автографах, в памяти друзей. А печататься можно было прежде всего о Пушкине.

И, возможно, именно поэтому Пушкин становился для неё гораздо большим, чем предмет литературоведческой работы. Это было пространство свободы, исторической памяти и профессионального достоинства, которое пока ещё удавалось сохранить.

Однако тревога никуда не исчезала. Вокруг всё чаще происходили аресты. Мандельштам открыто говорил о верности друзьям. Лев ездил по стране, а мать постоянно ждала его писем. Люди учились осторожности. Слова приобретали опасный вес.

Ахматова пока ещё могла писать Харджиеву: «Николаша не арестован, конечно. Это московские сплетни».

Очень скоро подобные слухи перестанут быть только сплетнями.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g