Анна Ахматова. 1927–1928

Глава девятнадцатая. Между молчанием и памятью

1927 год начался для Анны Ахматовой долгой болезнью. Ещё в конце декабря она слегла, и весь январь почти не вставала с постели. Знакомые писали, что петербургский климат ей явно вреден, но покидать город она не собиралась ни при каких обстоятельствах. Это упрямство уже стало частью её характера: Париж, Лондон, лечение на юге, возможность иной жизни — всё это существовало теоретически, но Ленинград оставался местом, от которого Ахматова не хотела отказываться. Даже больная, она писала Мариэтте Шагинян и просила её не уезжать из России навсегда.

К этому времени у Ахматовой фактически не было собственного дома. Денежное обеспечение ЦЕКУБУ она просила пересылать на имя Николая Пунина по адресу Фонтанного дома, потому что собственного прочного местожительства у неё не было. Шилейко продолжал приезжать из Москвы и бывал у неё, Пунин жил буквально рядом, а отношения между двумя мужчинами оставались напряжёнными. В феврале Лукницкий застал у больной Ахматовой Шилейко, в то время как Пунин сидел в соседней комнате, ждал его ухода и не хотел встречаться. Эта почти театральная сцена очень точно передавала устройство её жизни тех лет: прошлое и настоящее находились под одной крышей, но старались не смотреть друг другу в лицо.

Несмотря на собственную болезнь и бедность, Ахматова продолжала заботиться о Льве. В феврале она написала сыну длинное, удивительно спокойное письмо. Лёва доверился ей, рассказал о своих неприятностях, и мать отвечала уже не маленькому мальчику, а человеку, которого считала достаточно взрослым, чтобы самому понимать необходимость учёбы и ответственности. Она просила его не огорчать бабушку и тётю Шуру, благословляла и подписывалась просто: «Мама». Одновременно Анне Ивановне Гумилёвой объясняла, почему так долго не отвечала: заболела ещё в декабре и больше месяца практически не вставала.

Весной рядом с Ахматовой на несколько месяцев исчез Пунин. Он готовился к большой командировке в Японию с выставкой русского искусства и в конце марта уехал через Москву, Сибирь и Владивосток в Токио. Последний телефонный разговор перед дорогой Ахматова записала почти протокольно: 24 марта, семь часов вечера, Николай в Москве, через час поезд уходит на Восток. В пути произошла железнодорожная авария; поезд потерпел крушение ночью, хотя люди и картины не пострадали. Пунин писал Ахматовой, что теперь почти суеверно связывает случившееся с тем, как сильно она не хотела его отпускать.

Их разлука оказалась эмоционально гораздо сильнее, чем можно было ожидать после нескольких лет сложных отношений. Из Токио Пунин посылал одно письмо за другим. Он писал, что ощущает себя реальным лишь потому, что помнит её, рассказывал, как в далёкой Японии вдруг увидел портрет Ахматовой кисти Петрова-Водкина, и привычное русское лицо неожиданно показалось ему почти чужим. Ахматова отвечала ласково, называла его «Кошкой», тревожилась о здоровье, просила беречь себя и возвращаться. В одном из писем она прямо сказала: «Береги нашу любовь, когда мы так тяжело разлучены».

Но эта любовная переписка разворачивалась на фоне всё более жёсткой литературной изоляции. В марте стало окончательно ясно, что подготовленное двухтомное собрание её стихотворений практически обречено. Цензура разрешила напечатать всего пятьсот экземпляров — тираж настолько малый, что издателю было невыгодно начинать работу. Лукницкий писал, что это даже хуже прямого запрета: формально книга разрешена, фактически издать её невозможно. Корректуры уже существовали, два тома были почти готовы, но дальше Гублит их не пропускал. Для Ахматовой эта история стала новым ударом.

Так постепенно складывалась одна из самых мучительных форм государственного давления. Никто не говорил ей: «Вы больше не поэт». Никто не объявлял официально, что все её книги запрещены навсегда. Вместо этого появлялись крошечные разрешённые тиражи, бесконечные согласования, задержки, вычёркивания, неопределённость. Человек мог годами держать корректуры собственной книги и не знать, выйдет она или нет. Для поэта подобное положение было особенно разрушительно: читатель существовал, интерес к Ахматовой не исчез, но дорога между автором и читателем всё больше контролировалась чужими решениями.

Показателен и вечер 30 апреля 1927 года, устроенный в Ленинградском Союзе писателей специально как «Вечер поэзии А. А. Ахматовой». Сама Ахматова в нём не участвовала. Вступительное слово произнёс Эйхенбаум, Лозинский и Лукницкий читали её стихи. Но пришло всего около пятидесяти человек, почти не было писателей и поэтов. Лукницкий назвал вечер неудачным от начала до конца. Ещё несколько лет назад залы требовали появления Ахматовой; теперь вечер, посвящённый её поэзии, проходил почти в пустоте.

При этом за пределами Советского Союза всё происходило почти наоборот. В Японии публиковали репродукцию портрета Ахматовой, японские литературоведы готовили издание её стихов. В Англии вышла книга переводов Натальи Даддингтон. В Европе имя Ахматовой оставалось частью современной русской литературы, тогда как в собственной стране её постепенно переводили в разряд поэтов прошлого.

Весной Ахматова чувствовала себя физически очень слабой. Даже короткая прогулка могла полностью лишить её сил. Врачи предложили лечение в Кисловодске, и она стала ждать места в санатории. Одновременно продолжала заниматься Пушкиным. Лукницкий даже устроил ей своеобразный экзамен и с удивлением убедился, что Ахматова знает наизусть не только огромное количество пушкинских стихов, но и письма поэта. Пушкин всё сильнее становился для неё второй литературной жизнью — пространством, куда можно было уйти из собственного молчания и где исследовательская работа ещё не подвергалась тому давлению, которое испытывали её стихи.

В мае появляются новые стихи. 16 мая датировано «О Боже, за себя я всё могу простить…», затем она снова работает над стихотворением «О, знала ль я, когда в одежде белой…». Это важно: позднее период второй половины двадцатых годов нередко воспринимался как почти абсолютное поэтическое молчание, однако Ахматова не перестала писать вовсе. Стихи возникали реже, существовали в рукописях, не всегда доходили до печати, но внутренний поэтический процесс продолжался.

В июне Ахматова готовилась уехать лечиться на Кавказ. В эти дни произошло событие, которое в летописи представлено особенно осторожно: был арестован Павел Лукницкий. Позднее Олег Калугин опубликовал документ, названный им агентурным донесением Лукницкого, однако сама летопись допускает другую возможность — что это могла быть выписка из его дневника, сделанная сотрудниками ОГПУ во время обыска. Поэтому утверждать, будто Лукницкий был агентом, на основании приведённого материала нельзя. Несомненно другое: Ахматова внезапно лишилась человека, который в течение нескольких лет ежедневно помогал ей собирать наследие Гумилёва и фиксировал множество подробностей её собственной жизни.

Уезжая через Москву в Кисловодск, Ахматова оставила часть пушкинских материалов дома: листы с наблюдениями о «самоповторениях» у Пушкина. Шилейко она написала, что вследствие «изъятия из обращения» Лукницкого вынуждена передать университетскую книжку и ключи другим людям. Даже арест близкого человека она формулировала с той сдержанной иронией, которая всё чаще становилась формой самозащиты.

Кисловодск неожиданно оказался для неё счастливым. В санатории она познакомилась со Станиславским, Качаловым, Маршаком, Орбели, ездила в Железноводск и Ессентуки. После нескольких месяцев болезней Ахматова вдруг почувствовала себя значительно лучше: много ходила, принимала ванны, наконец научилась нормально спать. Лукницкий позднее связывал эту перемену прежде всего со встречей с Рубеном Орбели: по его впечатлению, Ахматова впервые за много лет встретила человека настолько внутренне сильного, что могла хотя бы ненадолго переложить на него собственную тяжесть и перестать всё нести сама.

На Кавказе снова ожила и поэзия. Здесь появились «Здесь Пушкина изгнанье началось…» и «Кавказское». Пушкинское исследование и собственный стих неожиданно соединились. Ахматова уже не просто изучала биографию другого поэта: пространство пушкинской ссылки, Кавказ, память русской литературы начинали входить в её собственную лирику.

Она уехала из Кисловодска раньше назначенного срока и в конце июля уже была в Ленинграде. Возвращалась действительно посвежевшей. Знакомым писала, что приехала с Кавказа «здоровой и весёлой», почти удивляясь этому сама. В поезде и на прогулках читала Лукницкому новые стихи — «Многим», «Музу» и другие. После долгого перерыва это было настоящее возвращение голоса.

Летом вернулся и Пунин. В августе отношения казались почти счастливыми. Люди, встречавшие их вместе в Летнем саду, запомнили Ахматову сияющей, с выражением почти полного счастья на лице. На пятую годовщину их близости она подарила Пунину «Белую стаю» с надписью: «Мужу и другу. Анна. 5 сентября 1922 — 5 сентября 1927». Формального брака между ними не было, но слово «муж» показывает, кем Пунин был для неё в тот момент.

Однако одновременно происходило окончательное переселение Ахматовой в Фонтанный дом. В августе она была официально прописана в квартире Пунина на Фонтанке, 34. Шереметевский дворец стал её главным адресом на многие годы. Внешне это решало старую проблему отсутствия собственного жилья, но на самом деле создавало новую сложность: Ахматова входила не в отдельную квартиру, а в уже существующую семью Пунина. Рядом жила его жена Анна Евгеньевна, дочь Ирина, родственники. То, что Чулков позднее с недоумением назовёт чем-то «магометанским», уже становилось их повседневной жизнью.

Осенью Ахматова впервые начала систематически заниматься английским языком. Она много читала, расширяла литературный круг и одновременно продолжала пушкинские занятия. Но здоровье снова ухудшалось. В октябре она вновь неделями лежала, мучаясь болями. Получая редкие деньги от ЦЕКУБУ, почти сразу отправляла значительную часть в Бежецк Льву и Анне Ивановне. В ноябре из шестидесяти рублей двадцать пять уходили сыну, двадцать пять — в семейный бюджет Пуниных, часть — прислуге, и самой Ахматовой оставалось совсем немного.

Год завершался почти символической сценой переселения. В декабре Ахматова вместе с Лукницким разбирала старые вещи и бумаги в квартире Шилейко в Мраморном дворце. Она сидела на полу среди архива, просматривала письма, часть бумаг отдавала Лукницкому, а с конвертов безжалостно вырезала марки. Потом они на санках перевозили её вещи из Мраморного дворца в Шереметевский дом. Один период жизни физически перемещался в другой.

В последние дни декабря Лукницкий проводил Ахматову к Замятиным на званый обед. Прощаясь, она вдруг тихо сказала ему: «У меня такое тяжёлое сердце. Не знаю, почему». Это была не литературная поза. Год, который на короткое время вернул ей здоровье, стихи и ощущение счастья, снова заканчивался тревогой.

1928 год начался уже в Фонтанном доме. Совместная жизнь с Пуниным была теперь фактом, хотя устройство этой семьи оставалось странным для окружающих: под одной крышей жили Пунин, его прежняя семья и Ахматова. Георгий Чулков, увидев всё собственными глазами, назвал ситуацию «не совсем понятной». Для самой Ахматовой это была не экзотика, а бытовая необходимость и одновременно цена близости с человеком, которого она считала своим мужем.

Литературная изоляция при этом сохранялась. Когда в феврале проходил вечер памяти Сологуба, публика спрашивала, почему нет Ахматовой. В другом случае к ней пришёл молодой человек и стал объяснять, что при наличии настоящей силы воли она могла бы «перевоспитать себя в пролетарскую поэтессу». Ахматова ответила резко. Само предложение было абсурдным: от неё требовали фактически не изменить политические взгляды, а переделать собственную художественную природу. Для неё это было невозможно.

В это же время сохранялась напряжённая сеть семейных обязанностей, и здесь важно не смешивать двух женщин, которых Ахматова называла «мамой». Анна Ивановна Гумилёва, мать Николая Гумилёва и бабушка Льва, жила в Бежецке. 17 февраля Ахматова отправила ей тридцать рублей и специально попросила употребить эти деньги на то, чтобы нанять помощника по хозяйству и самой не заниматься тяжёлой домашней работой. В тот же день она написала своей родной матери, Инне Эразмовне Горенко, которая с 1926 года находилась на Сахалине у сына Виктора. Ей Ахматова послала пять рублей, письмо и бандероль с «Чётками», надписав книгу: «Моей дорогой голубке маме от Ани». Летопись фиксирует именно отправку книги, а не её последующее получение.

Само пребывание Инны Эразмовны на Сахалине было не случайностью. Ещё весной 1926 года она проезжала через Ленинград, направляясь к сыну Виктору, и 9 мая уехала дальше на Дальний Восток. В 1927 году Ахматова уже посылала ей телеграммы и письма в Александровск на Сахалине. Таким образом, к 1928 году родная мать Ахматовой действительно находилась там, в семье сына Виктора.

За пределами Советского Союза литературная жизнь Ахматовой продолжалась значительно свободнее. Она получила английскую книгу Натальи Даддингтон с переводами своих стихов. В Японии ещё раньше публиковали её портрет и готовили сборники. Получалось, что имя Ахматовой уверенно жило на иностранных языках именно тогда, когда в собственной стране новые публикации становились почти невозможными.

Весной Ахматова вновь стала появляться на литературных вечерах. 5 марта на вечере памяти Сологуба она сама читала его стихи. В эти же дни Ленинград буквально взбудоражил приехавший Борис Пильняк. Он шумно ухаживал за Ахматовой, собирал вокруг себя писателей, и тихая жизнь Фонтанного дома на несколько дней превратилась в непрерывное движение. Но за подобными эпизодами всё заметнее стояла другая, более сосредоточенная Ахматова — исследователь Пушкина, собиратель гумилёвского наследия, человек, который всё меньше зависел от обычной литературной светской жизни.

Весной к ней приезжали Анна Ивановна Гумилёва и шестнадцатилетний Лев. Ахматова очень тревожилась за судьбу сына. Она не была матерью, воспитавшей его ежедневно, и это расстояние уже начинало сказываться. Летом и осенью 1928 года положение изменится: Лев переедет из Бежецка в Ленинград и будет устроен в школу с помощью брата Пунина. Так сын наконец окажется в одном городе с матерью, хотя это вовсе не означало немедленного возникновения простой и близкой семейной жизни.

В это же время Ахматова продолжала укреплять своё положение как пушкиниста. Лукницкий писал московским помощникам, что можно без колебаний присылать ей любые материалы о Гумилёве, даже неприятные для неё лично: объективная ценность документа для Ахматовой важнее самолюбия. Это очень важная характеристика. Когда-то она была участницей событий, теперь всё чаще становилась их историком и понимала, что документ нельзя уничтожать только потому, что он причиняет боль.

В мае умерла одна из её самых близких подруг — Наталья Гуковская, урождённая Рыкова. Эта смерть глубоко потрясла Ахматову. Лукницкий, находившийся рядом, подчёркивал, что она переживает горе с огромной силой, но внешне старается сохранять привычное спокойствие. Список ушедших становился всё длиннее: Инна, отец, Андрей, Блок, Гумилёв, Недоброво, Сологуб, теперь Наталья. Каждая новая смерть словно уменьшала число людей, которые помнили прежнюю Ахматову и прежний Петербург.

Летом рядом впервые отчётливо появляется ещё одна угрожающая примета новой эпохи — аресты уже не исторических фигур, а знакомых женщин из близкого круга. В июле Ахматова оставила Пунину записку: арестована Зина, сестра Вали Срезневской, поэтому она срочно едет на дачу. Подобные сообщения скоро станут частью её повседневности. Пока это ещё не были аресты сына или Пунина, но страх уже входил в ближайшее окружение.

Особенно тяжёлым оказался август. Заболел старый сенбернар Тапа, один из самых постоянных спутников её последних лет. У собаки обнаружили рак и сделали операцию. Ахматова писала Шилейко, что Тапу страшно жалко, потому что он всё понимает. Эта привязанность может показаться мелочью рядом с человеческими трагедиями, но для Ахматовой Тапа был связан сразу с несколькими домами и периодами жизни — с Шилейко, Мраморным дворцом, переездами, болезнями. В мире, где люди постоянно исчезали, животное становилось почти символом домашней верности.

К концу лета Лев перебрался в Ленинград. Его устроили в школу, директором которой был брат Пунина Александр. Теперь судьбы Ахматовой, Пунина и Льва оказывались теснее переплетены. Но сами отношения Ахматовой с Пуниным становились всё более напряжёнными. Из поездок он писал ей о недоверии, гордости и старых обидах, признавал свои вины и снова уверял в любви. Ахматова отвечала значительно суше. В одном письме Лукницкому она даже противопоставляла себя Пунину: Лукницкий посылает сигналы SOS, «я — нет». Она как будто всё меньше хотела просить о спасении.

Осенью возникла новая надежда на издание стихов. Кооперативное издательство писателей решило купить права на её книги, и старые корректуры двухтомника снова достали из архива. Ахматова вместе с Лукницким стала пересматривать состав: одни стихи исключала, другие возвращала, исправляла даты, меняла порядок. 6 октября датирован беловой автограф «Музы» — стихотворения, в котором ожидание поэзии вновь становилось самостоятельной темой. В тот же день она публично читала и новые, и старые стихи на вечере памяти. После многих лет вынужденной тишины возникала осторожная надежда: может быть, книга всё-таки выйдет.

В конце октября Ахматова отправилась в Москву. Там виделась с Пастернаком, Пильняком, Чулковыми. Вместе с Пастернаком ходила к Каменевой по одному из дел. Поездка имела и практическую цель: Ахматова хлопотала о судьбе сестры своей старой подруги Валерии Срезневской — Зинаиды Коротковой, подвергшейся административным ограничениям. Позднее из Политического Красного Креста пришёл официальный ответ: Коротковой запрещено жить в Москве, Ленинградском военном округе, Киеве, Одессе, Харькове и Ростове-на-Дону в течение трёх лет. Ахматова всё чаще тратила силы уже не на собственные литературные дела, а на помощь другим.

Вернувшись в Ленинград, она продолжила готовить двухтомник. И здесь в конце года обнаружился настоящий смысл всей цензурной системы. 24 декабря из Гублита пришёл первый том. Из него требовали убрать восемнадцать стихотворений. Под удар попадали прежде всего тексты, где встречались слова «Бог», «молитва», «Христос». Среди вычеркнутых находились лучшие стихи. Когда Ахматовой сообщили только число исключённых произведений, она испуганно переспросила: «Из только первого тома — восемнадцать?»

Это был уже не спор о поэтическом вкусе. Не критик утверждал, что Ахматова устарела, не молодой автор советовал ей стать «пролетарской поэтессой». Теперь вмешательство происходило непосредственно внутри книги. Из её собственной поэзии следовало вырезать целый пласт духовного языка, потому что слова, естественные для её мира, становились идеологически нежелательными.

Так завершался 1928 год. Новый год в Шереметевском доме встречали художники — Тырса, Бруни, Нерадовский, Лапшин с жёнами. Все складывались на угощение, поэтому смогли достать даже шампанское. Внешне это ещё напоминало остаток старой петербургской художественной жизни: друзья, разговоры, картины, вино, дворцовые комнаты. Но вокруг уже существовала совсем другая страна.

За два года положение Ахматовой стало ещё яснее. Она не была арестована. Не была выслана. Её имя не исчезло из энциклопедий. Её стихи читали на вечерах, переводили в Англии и Японии, её портреты печатали за границей. Но внутри советской литературы пространство для её собственного голоса становилось всё уже.

Именно в эти годы Ахматова всё активнее уходила в другую работу: в Пушкина, в Гумилёва, в документы, в память. Она учила английский, читала французскую литературу, собирала материалы, восстанавливала даты и чужие биографии. Она становилась хранителем тех культурных связей, которые вокруг неё постепенно рвались.

И всё же Муза возвращалась. После Кисловодска появились новые стихи. В 1928 году она снова работала над книгой. Публично читала «Музу». Значит, молчание не было смертью поэта.

Это было скорее существование под толщей льда. Снаружи — запреты, болезни, нужда, чужие лекции, цензурные вычёркивания, бесконечные письма о деньгах, пенсии и жилье. Внутри — продолжающаяся работа памяти и стихотворная речь, которая ждала времени, когда сможет снова выйти наружу.

Ахматовой было тридцать девять лет. До «Реквиема» оставалось ещё несколько лет. А до первого ареста Льва — совсем немного.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g