Анна Ахматова. 1921–1923

Глава шестнадцатая. Годы великих потерь

1921 год начинался для Анны Ахматовой почти неожиданным ощущением возвращения к жизни. Голодный и холодный Петроград оставался тяжёлым местом, но после страшных послереволюционных лет в её быту появилась хотя бы небольшая устойчивость. В феврале Ахматову приняли переводчицей во «Всемирную литературу». Чуковский, встретив её в Доме учёных, даже удивился: она показалась ему помолодевшей, повеселевшей, немного поправившейся. В городе, где бутылка молока становилась почти драгоценностью, Ахматова предложила ему молоко для дочери и действительно вечером отдала бутылку.

Но за этим маленьким бытовым благополучием продолжалась жизнь после катастрофы. Старые связи распадались, друзья уезжали или умирали, литературные объединения возникали и исчезали. В феврале Ахматова участвовала в пушкинском вечере в Доме литераторов. Там были Блок, Гумилёв, Ходасевич, Кузмин, Кони. Теперь подобное собрание уже казалось почти историческим — люди Серебряного века ещё находились в одном зале, хотя мир, породивший их, давно исчез.

Гумилёв подошёл к Ахматовой и рассказал о создании нового «Цеха поэтов», но войти туда её не позвал. Блок тоже подошёл и спросил, всё ли так же плохо она живёт. До него дошли рассказы о бедности и почти затворническом существовании Ахматовой.

Весной вышел «Подорожник».

Книга была совсем небольшой, но для Ахматовой её появление означало возвращение после нескольких лет разорения, голода и семейных потрясений. Она послала сборник Марине Цветаевой. Их отношения были удивительными: две великие поэтессы почти не знали друг друга лично, но Цветаева уже много лет воспринимала Ахматову как одну из главных фигур собственной поэтической жизни. Маленькая дочь Цветаевой Аля писала Ахматовой письма, присылала иконки, а Цветаева признавалась: Ахматова — её любимый поэт.

Сама Ахматова отвечала сдержаннее, но очень тепло. Она признавалась Цветаевой, что потеряла почти всех родных, что Лев после развода остался в семье отца, что о собственных земных делах ей трудно сказать что-либо хорошее. При этом она всё ещё надеялась, что когда-нибудь они встретятся.

25 апреля Ахматова пришла в Большой драматический театр на вечер Блока.

Это была их последняя встреча.

За кулисами он подошёл к ней и неожиданно спросил:

— А где испанская шаль?

Ахматова запомнила эти слова навсегда. Никакой торжественной последней беседы не было. Не было разговора о поэзии, революции или смерти. Только шаль, которую он когда-то видел на ней.

Так часто и устроена память: главное сохраняется в совершенно случайной фразе.

Тем временем брак с Шилейко фактически подходил к концу.

Связь, начавшаяся как притяжение к необыкновенно образованному и интеллектуально яркому человеку, превратилась в тяжёлую совместную жизнь. Ахматова позднее рассказывала о ревности, контроле и бесконечных бытовых трудностях. К лету 1921 года они разошлись. Но, как и в случае с Гумилёвым, полного разрыва не произошло. С Шилейко сохранились тёплые, почти родственные отношения; они продолжали встречаться и после расставания.

После ухода от него Ахматова поселилась на Фонтанке, 18, вместе с композитором Артуром Лурье и своей давней подругой Ольгой Глебовой-Судейкиной.

Эта квартира станет одним из важных адресов её жизни начала двадцатых годов.

Лурье давно был ей близок. Их отношения были сложными и далеко не безоблачными, но пока рядом находились и он, и Судейкина — ещё один человек из погибающего мира «Бродячей собаки», художница, актриса, красавица, будущая одна из главных теней «Поэмы без героя».

Именно летом 1921 года в жизни Ахматовой снова особенно часто появляется Гумилёв.

Он вернулся из Крыма и пришёл к ней на Сергиевскую вместе с Георгием Ивановым. Для Ахматовой этот визит оказался неприятным уже потому, что она ожидала разговора наедине: Гумилёв должен был рассказать о её семье и о смерти брата Андрея.

Разговор получился холодным. Николай упрекал её, что она не хочет выступать. Когда Гумилёв с Ивановым уходили по тёмной винтовой лестнице, Ахматова бросила странную фразу:

— По такой лестнице только на казнь ходить.

В то мгновение она, конечно, не могла знать, насколько страшно прозвучат эти слова через несколько недель.

1 августа она увидела Гумилёва в последний раз — в Доме Мурузи, где собирался Клуб поэтов.

Через два дня его арестовали.

Ахматова ещё не знала, чем это закончится.

А 7 августа умер Блок.

Две беды почти наложились одна на другую.

О смерти Блока она узнала во дворе дома на Фонтанке. Знакомая женщина шла навстречу и плакала. На следующий день Ахматова пришла на панихиду. Она увидела лежащего в гробу человека и с трудом узнала в нём того Блока, которого знала. Рядом стоял Андрей Белый. Ахматова была в глубоком чёрном трауре, ей стало плохо.

10 августа Блока хоронили на Смоленском кладбище.

По словам Ахматовой, пришёл почти весь оставшийся Петербург. Люди спрашивали, кого хоронят. Церковь была переполнена. Всё происходящее казалось ей каким-то продолжением блоковских стихов.

И именно там, на кладбище, она узнала об аресте Гумилёва.

В течение нескольких дней русская поэзия словно лишилась сразу двух своих важнейших фигур: один умер, второй находился в тюрьме, и никто ещё не знал его судьбы.

После похорон Блока Ахматова уехала в Царское Село, в санаторий. Она была больна, истощена, нуждалась в покое. Там ей сначала сообщили обнадёживающую новость: будто Гумилёва перевезли в Москву. Почему-то окружающие сочли это хорошим знаком.

Ахматова тоже ждала.

25 августа Гумилёв был расстрелян вместе с другими обвинёнными по так называемому Таганцевскому делу.

Она узнала об этом не сразу.

1 сентября Ахматова сидела на балконе санатория вместе со знакомой. Вдали появился человек, вызвал её спутницу к ограде и что-то сказал. Ахматова увидела, как женщина всплеснула руками и закрыла лицо.

Уже тогда она поняла: случилось несчастье.

Когда женщина вернулась и произнесла только:

— Николай Степанович…

больше ничего объяснять не понадобилось.

Так закончилась история Николая Гумилёва.

Человека, которого она когда-то не любила.

Потом согласилась выйти за него замуж.

С которым родила сына.

С которым рассталась.

Чьи романы принимала без сцен.

Чьи стихи могла не любить.

Которого иногда высмеивала.

Но который был связан с её жизнью настолько глубоко, что смерть уже не могла эту связь отменить.

После расстрела Гумилёва прошлое приобрело совсем другой смысл.

Теперь он был не бывшим мужем.

Он становился погибшим.

И вместе с этим всё, что когда-то казалось мелкой семейной историей, неожиданно становилось необратимым.

На панихиде по Гумилёву Ахматова стояла одна у стены. Одна из современниц позже вспоминала, что формально вдовой была уже другая женщина, но настоящей вдовой в том помещении казалась именно Ахматова.

Осенью по России распространились слухи, что погибла и сама Ахматова. Они дошли до Москвы. Цветаева написала ей тревожное письмо и рассказывала, что Маяковский, услышав слух о её смерти, ходил совершенно подавленный и пытался через знакомых получить сведения.

Но Ахматова была жива.

И писала.

В стихах этого времени смерть перестаёт быть литературным образом.

Теперь она находилась рядом.

Блок.

Гумилёв.

Почти вся прежняя эпоха уходила один человек за другим.

Осенью выходит новая книга — «Anno Domini MCMXXI», «В лето Господне 1921».

Само название звучало уже почти как дата на надгробии.

В ноябре книга была напечатана «Петрополисом». Ахматова продолжала выступать, её избрали в правление Союза писателей. Она читала в Доме литераторов и университете. По-прежнему к ней приходили молодые поэты. По-прежнему имя Ахматовой оставалось одним из крупнейших литературных имён страны.

Но быт оставался почти нищенским.

В декабре Чуковский пришёл к ней на Фонтанку. Ахматова лежала на кровати в пальто, укрытая пледом. Дров почти не было. Она говорила, что завтра придётся самой брать пилу и пилить то, что удастся достать для печи.

И в этой же комнате она разворачивала большие листы бумаги и читала Чуковскому либретто балета по «Снежной маске» Блока, которое писала для Лурье.

Холод.

Отсутствие дров.

Почти пустая квартира.

И работа над Блоком.

Именно так теперь выглядела литературная жизнь.

Новый, 1922 год начался поездкой в Бежецк.

Там жил Лев — сын, которого Ахматова после развода видела не так часто, как ей хотелось. В дороге и в Бежецке появились «Рахиль», «Бежецк», а затем «Клевета». Она выступала перед слушателями педагогического техникума и вскоре вернулась в Петроград.

Сын оставался для неё постоянной болью.

Формально он принадлежал семье Гумилёвых и жил в Бежецке у бабушки. Ахматова приезжала, писала о нём, отправляла деньги, но обычной матерью, ежедневно находящейся рядом с ребёнком, не была.

И эта разорванность тоже входила в её стихи.

Парадокс 1922 года состоял в том, что литературная слава Ахматовой достигла почти максимальной высоты именно в тот момент, когда вокруг неё начинала формироваться новая враждебная среда.

Её книги переиздавались.

«Чётки» вышли уже восьмым изданием.

Переиздавались «Белая стая» и «У самого моря».

В магазинах, по наблюдению Чуковского, покупатели, не найдя Блока, спрашивали Ахматову. Редакции звонили ей почти ежедневно, просили новые стихи. Чуковский прямо писал: её слава находится в полном расцвете.

Одновременно против неё начиналась совсем иная критика.

На московском вечере Маяковский объявлял «комнатную интимность» Ахматовой анахронизмом новой эпохи. По позднему воспоминанию Эмиля Миндлина, там даже устроили шутовское голосование за то, чтобы запретить ей на три года писать стихи, пока она не «исправится». Этот эпизод известен именно как воспоминание современника, а не как официальный запрет, однако атмосфера показательна: Ахматову уже начинали представлять не просто как поэта другого художественного направления, а как фигуру ушедшего мира.

В это же время, вероятно, состоялось её первое знакомство с Борисом Пастернаком. По рассказам, Пастернак был поражён особой сосредоточенностью Ахматовой и назвал её главной земной чертой «чистоту внимания».

Мандельштам предложил совершенно другой взгляд на её поэзию. Он утверждал, что Ахматова принесла в лирику психологическую сложность великого русского романа XIX века: Толстого, Тургенева, Достоевского. Её стихи, по его мысли, выросли не столько из русской поэтической традиции, сколько из психологической прозы.

Так вокруг Ахматовой одновременно существовали два совершенно противоположных представления.

Для одних она была пережитком.

Для других — крупнейшим современным поэтом.

Именно в январе 1922 года её спросили, не собирается ли она уехать за границу.

Ответ был очень прост:

зачем?

Что ей там делать?

Эмиграция уже унесла огромное количество её знакомых. Но Ахматова оставалась.

Это решение становилось всё важнее.

В 1917 году можно было говорить, что она просто не уехала.

В 1922-м вопрос уже стоял иначе.

Эмиграция превратилась в массовый исход русской интеллигенции. Уезжали писатели, художники, философы, знакомые, друзья.

Ахматова сознательно продолжала жить здесь.

При этом материально жить становилось всё труднее. В феврале её сократили в Агрономическом институте. Она потеряла постоянную работу.

Слава не означала богатства.

Чуковский приходил к ней в ледяную комнату на Фонтанке. Она могла получить огромный по номиналу гонорар, но инфляция превращала миллионы в небольшую сумму. Деньги уходили на платье, помощь Лёве, поддержку матери.

И всё же Ахматова, сама жившая крайне бедно, могла отдать последнее. В апреле Чуковский искал взаймы несколько миллионов. У Ахматовой был всего миллион — она отдала его. А потом дала ещё банку молока для ребёнка.

Через несколько дней Чуковский писал в Англию: жить одной литературой в России невозможно; наборщица типографии за набор ахматовского стихотворения получает в несколько раз больше, чем сама Ахматова за его публикацию.

Весной художники продолжали писать её портреты. Петров-Водкин сделал несколько изображений Ахматовой. Пастернак прислал «Сестру мою жизнь» с необычайно тёплой надписью, называя её поэтом — товарищем по несчастью и жертвой критики, которая слишком охотно подводит итоги живому человеку.

Именно это происходило с Ахматовой.

Ей было всего тридцать три года.

Но о ней уже писали так, словно её творчество закончено и можно составлять окончательный приговор.

В июле газета «Правда» неожиданно поместила весьма высокую оценку Ахматовой, назвав её после смерти Блока первым именем среди русских поэтов и особо отметив, что впервые это место занимает женщина. При всей чуждости её мировоззрения автор признавал в ней «честную душу» и гражданское сознание.

Однако политическая атмосфера одновременно становилась всё опаснее.

Летом 1922 года готовилась массовая высылка интеллигенции. В партийных документах появлялись списки литераторов, подлежащих наблюдению. Ахматову включали в перечни с характерной пометой: «расстрелян муж — Гумилёв». Для новой власти эта биографическая деталь уже становилась политической характеристикой.

На этом фоне произошёл новый поворот в личной жизни.

В июле Ахматова всё чаще виделась с Николаем Пуниным.

Он был искусствоведом, человеком нового художественного мира, связанным с авангардом, музейной работой, Татлиным. Ахматова знала его давно, ещё с дореволюционных лет. Но теперь отношения стали другими.

Одна из июльских встреч в гостинице «Европейская», которую позднее оба вспоминали как особенный «пир», вероятно, стала началом нового этапа их близости.

А рядом ещё оставался Артур Лурье.

Получился новый сложный треугольник.

10 августа Ахматова, Лурье и Пунин долго разговаривали ночью. На следующий день Пунин записал в дневнике ощущение нового одиночества.

Через несколько дней всё разрешилось само собой.

17 августа Лурье уехал за границу. На том же пароходе отправлялся в Германию Пастернак с женой. Ахматова пришла провожать их.

Лурье больше не вернулся в Россию.

Ахматова позднее признавалась, что после его отъезда вдруг почувствовала облегчение. Он писал ей одно письмо за другим — она не отвечала. После этого появилось стихотворение «Разлука».

В её жизнь всё сильнее входил Пунин.

И одновременно вокруг продолжался отъезд остальных.

Осенью Георгий Иванов пришёл проститься перед эмиграцией. Он спросил Ахматову, не думает ли она тоже уехать. Жизнь в России становилась всё труднее, заметил он, может стать совсем непереносимой.

По его позднему воспоминанию, Ахматова ответила:

— Я из России не уеду.

Он переспросил.

Она повторила:

— Не уеду.

Позднее эта позиция будет сформулирована в стихах ещё строже.

Но решение уже существовало.

Она оставалась не потому, что не знала Запада.

Ахматова дважды была в Париже.

Знала Европу.

Там жили Анреп, Лурье, десятки знакомых.

Её книги выходили в Берлине.

За границей её переводили.

И всё-таки она оставалась здесь.

Осенью отношения с Пуниным становились всё глубже. Он писал ей длинные письма, признавался в любви, ревновал, тревожился. Сам Пунин был связан собственной семьёй, поэтому роман с самого начала существовал в очень сложном и мучительном положении.

Одновременно усиливалось давление на Ахматову как на общественную фигуру. В печати появлялись статьи, объяснявшие её поэзию как литературу старого помещичьего мира. Троцкий разбирал Ахматову среди авторов, которых считал «внеоктябрьской литературой». Её религиозность, любовная лирика, связь с дореволюционной культурой всё чаще становились предметом уже не эстетической, а идеологической критики.

Самое удивительное, что одновременно с этим Ахматова продолжала быть чрезвычайно популярной.

Её издавали в России и Берлине.

Её переводили за рубежом.

О ней выходили статьи и исследования.

Виноградов занимался языком её поэзии.

Эйхенбаум готовил отдельную книгу.

В обществе она была почти живым классиком.

А новая культурная политика всё отчётливее выталкивала её за пределы «правильной» современности.

В этом же году умерла ещё одна сестра Ахматовой — Ия.

Туберкулёз продолжал уничтожать семью. Когда-то умерла Инна. Теперь Ия.

Мать, Инна Эразмовна, после смерти дочери ненадолго приехала в Петроград, а затем уехала к родственникам на Украину.

К концу года появилась книга Эйхенбаума «Анна Ахматова. Опыт анализа».

Сегодня она считается одним из важнейших исследований ахматовской поэтики. Но сама Ахматова восприняла книгу очень болезненно. Ей казалось, что живого человека превратили в схему, разобрали на приёмы и особенности стиля.

Пунин видел её в последние дни декабря больной, в холодной комнате со сломанной печью. Он починил печку, затем они гуляли по Летнему саду. В дневнике он записал, насколько она измучена книгой Эйхенбаума и вообще всем, что происходит вокруг неё.

1923 год вошёл в её жизнь прежде всего как год трудной, почти мучительной любви к Пунину.

В январе его дневник полон Ахматовой.

То ему кажется, что всё кончено.

Через день — что всё только начинается.

Он видит её в театре, пишет письма, ревнует, ждёт. Ахматова то приближается, то отдаляется. В этих отношениях вновь возникает знакомая черта её биографии: невозможность целиком принадлежать другому человеку и одновременно невозможность спокойно разорвать связь.

Но теперь положение было особенно тяжёлым.

Пунин не был свободен.

Его семья продолжала существовать.

Он сам метался между желанием жить с Ахматовой и чувством ответственности перед близкими. В дневнике он признавался, что мечтает привести Анну в свой дом, но не способен разрушить прежнюю семью.

Ахматова всё это понимала.

Ждала.

Сердилась.

Сближалась с другими людьми.

Пунин ревновал.

Именно его подробные дневниковые записи позволяют увидеть не литературный миф, а почти повседневную механику этих отношений: театры, случайные встречи, ночные разговоры, слёзы, записки, обещания и новые сомнения.

В феврале Ахматова оказалась в больнице, ей сделали операцию. Ольга Форш даже предполагала после больницы увезти её на некоторое время в Оптину Пустынь. По имеющимся в летописи сведениям, вопрос о поездках Ахматовой в Оптину остаётся не вполне ясным, поэтому определённо говорить о таком путешествии нельзя.

Но здоровье снова напоминало о себе.

Температура.

Слабость.

Истощение.

Её организм долгие годы жил почти на пределе.

Одновременно спор об Ахматовой превращался уже в политическую дискуссию.

Александра Коллонтай неожиданно защищала её, видя в ахматовской женщине не пережиток прошлого, а человека нового типа — женщину, стремящуюся обрести собственную личность. Другие советские критики яростно спорили с этим и называли её поэзию будуарной, семейной, старомодной.

Получалось удивительно.

Ахматова могла сидеть без денег в холодной комнате, болеть и думать, чем заплатить за еду.

А в Москве идеологи нового общества спорили о том, представляет ли она старую женщину или новую.

Летом отношения с Пуниным стали ещё мучительнее.

Появился человек, которого дневники обозначают инициалами М. М.; в комментариях он связывается с Циммерманом. Пунин ревновал Ахматову, следил за её встречами, мучительно анализировал каждую фразу. Они могли провести счастливый день вместе на островах, а ночью до утра выяснять отношения.

17 июля Пунин пришёл к ней около двух часов ночи.

На Фонтанке ещё горел свет, в квартире оставались гости. Он прошёл с чёрного хода и увидел Ахматову лежащей на кушетке.

Она сказала:

— Когда я увидела тебя, думала, что сошла с ума.

Через полчаса он ушёл.

Начинался рассвет.

Всё это происходило одновременно с новым витком идеологической борьбы вокруг её имени.

В июле Троцкий прямо относил религиозную поэзию Ахматовой к лирике, непригодной, по его мнению, для «нового человека». Коллонтай в то же время продолжала видеть в её стихах пробуждение женского достоинства.

Ахматова становилась предметом спора уже не как автор конкретных стихотворений.

Спорили о самом праве такого поэта существовать в новой культуре.

И это было куда опаснее обычной критики.

Раньше Брюсов мог написать, что её новые стихи слабее старых.

Маяковский мог насмешливо пародировать.

Мандельштам мог резко высказаться о приёмах.

Это оставалось литературой.

Теперь в текстах всё чаще возникали слова «класс», «идеология», «реакционный писатель».

Постепенно формировался язык, которым через несколько лет можно будет объяснить, почему Ахматову не следует печатать.

Но в 1923 году официального полного запрета ещё не было.

Её стихи выходили.

О ней читали доклады.

Её изучали филологи.

Её переводили во Франции.

Она выступала на литературных вечерах.

Однако пространство вокруг явно сужалось.

К сентябрю возник ещё один тревожный знак.

Пунин записал, что Ахматова почти перестала писать стихи.

По его словам, около года почти ничего нового не появлялось. Сама она будто связывала это с их отношениями.

Вероятно, причина была сложнее одной любви.

Смерть Блока.

Расстрел Гумилёва.

Голод.

Разрыв с Шилейко.

Отъезд Лурье.

Болезни.

Новая любовь, не имевшая нормального будущего.

Постоянные политические нападки.

Неустойчивый быт.

Всё это могло лишать внутренней свободы, необходимой для стихов.

Осенью Чуковский увидел Ахматову совсем измученной. Ольга Судейкина была больна, служанки не было. Ахматова сама готовила, мыла посуду, бегала в лавки, ухаживала за подругой, открывала дверь гостям. Она жаловалась, что скоро буквально свалится с ног.

Денег снова почти не было.

При этом разговор быстро переходил от хлеба и хозяйства к Пушкину. Ахматова рассуждала о том, насколько плохо пушкинисты понимают любовную жизнь поэта.

Эта фраза кажется случайной, но в ней уже виден новый путь.

Постепенно Пушкин начинал занимать в её жизни всё больше места не только как любимый поэт, но и как исследовательская тема.

К концу года Ахматова переехала на Казанскую улицу, в дом № 3. Жила в двух комнатах у друзей. Тёплого пальто у неё не было.

Однажды Чуковский поехал с ней в трамвае и обнаружил почти комическую и страшную деталь: у знаменитой на всю Россию Анны Ахматовой не оказалось денег даже на билет.

Она просто ошиблась, считая, сколько денег у неё в кармане.

Чуковский и знакомые начали искать для неё материальную помощь.

Ахматова принимала её смущённо.

Но при этом, получив деньги, тут же хлопотала, нельзя ли помочь и Шилейко, с которым давно уже не жила.

Такая способность сохранять отношения с бывшими близкими людьми была для неё характерна.

Гумилёв оставался частью её жизни после развода.

Шилейко — после расставания.

Позднее то же произойдёт и с другими.

Она могла уйти от человека, но далеко не всегда умела или хотела полностью вычеркнуть его из собственной судьбы.

Особенно резко это проявилось в отношении погибшего Гумилёва.

Осенью 1923 года Ахматова узнала, что хотят напечатать старую статью Блока с резкими выпадами против него.

Она возмутилась.

Даже сказала Чуковскому: стихи Гумилёва она сама не любила — он это знает. Но нападать на расстрелянного человека она считала недопустимым.

Это уже было не отношение жены к бывшему мужу.

Это была защита мёртвого.

В конце года состоялось и своеобразное примирение с Мандельштамом.

Он приходил к Ахматовой вместе с Надеждой Мандельштам и заранее опасался встречи: за последнее время успел написать о ней несколько очень резких вещей. Ахматова встретила их неожиданно тепло.

О статьях почти не говорила.

Попросила Мандельштама читать стихи первым и сказала:

— Я люблю ваши стихи больше, чем вы мои.

Этой фразой всё было исчерпано.

Он читал долго.

Так заканчивался 1923 год.

За три года Ахматова пережила больше, чем иная биография вмещает за десятилетие.

1921 год забрал Блока и Гумилёва.

1922-й принёс вершину славы и одновременно начало систематических идеологических нападок.

Уехали многие друзья.

Уехал Лурье.

Она снова отказалась покинуть Россию.

Умерла сестра.

Возникла любовь к Пунину.

1923 год превратил эту любовь в сложную и мучительную связь и одновременно принёс первые признаки творческого молчания.

При этом внешне Ахматова оставалась знаменитой.

Её узнавали.

Её книги продавались.

О ней выходили исследования.

Её портреты писали художники.

Её стихи знали наизусть.

Но постепенно менялось главное: отношение государства и официальной культуры.

Она ещё не была запрещена.

Но уже становилась нежелательной.

Не потому, что написала политический манифест.

Не потому, что вступила в борьбу с властью.

А потому, что самим своим существованием представляла другую систему ценностей.

Она помнила Петербург.

Помнила Гумилёва.

Помнила Блока.

Верила в Бога.

Писала о любви, смерти, памяти и человеческом достоинстве на языке, который не желал превращаться в язык политического лозунга.

Для новой эпохи этого постепенно становилось достаточно.

Ахматовой было тридцать четыре года.

В литературе она уже считалась почти классиком.

А самый долгий период её молчания ещё только приближался.

Видеозапись спектакля вы можете посмотреть здесь:

 Первый акт  https://disk.yandex.ru/i/d_XTQPWyoEhqTA

Второй акт https://disk.yandex.ru/i/tDTD3nT95nuF3g